Мир внизу - Карвин Ви

Самым странным было то, что я явно уже где-то видела эти творения природы. Еще до того как оказалась на Земле. Минут через десять напряженных раздумий я наконец поняла. Это были одуванчики. Правда, на моей памяти одуванчики были крошечными цветочками с большим количеством фаз цветения, а не двадцатиметровыми громадинами.

Подбежавшая Сэмми, радостно виляя хвостом, положила рядом со мной обслюнявленный камень. Я поощрительно потрепала ее по белому загривку, хотя никакого практического применения ее добыче не видела. Справа от меня присел подошедший следом Марко, и я тут же спросила, как будто ждала этого момента весь вечер:

– Зачем тебе идти со мной? Кроме этого невероятно глупого аргумента, что так завещал Лиам.

Марко серьезно посмотрел на меня – глаза были непроницаемо-черными.

– Никогда не видел летающие станции.

– Ты сумасшедший.

– Я любознательный. И на самом деле не вижу причин не пытаться развивать добрососедские отношения между станциями и объединенными городами.

Добрососедские отношения? Раньше я слышала только о войне между ящерицами и людьми, и даже мысли не возникало, что может быть иначе. Отец никогда не одобрял воинственные порывы Ридуса Лэра, но кто знает, мог бы ли он попытаться заключить с ирриданцами мир?

– Думаю, это сложнее, чем тебе представляется, – буркнула я, вспоминая тот вечер на капитанском мостике у отца.

– Я и не воображаю, будто это просто, – возразил Марко, подаваясь вперед. Теперь он тоже созерцал долину гигантских одуванчиков. – Но ведь самое трудное – сделать первый шаг.

– Между первым шагом и результатом порой столетия должны пройти, – покачала головой я. – И, как правило, те, кто этот шаг совершает, умирают быстро и не своей смертью.

Мне показалось, в глазах ирриданца кислотно-зеленым полыхнуло презрение. Я не была уверена – но, возможно, сама бы испытала что-то подобное на его месте.

– Пока среди людей полно эгоистов, я уверен – вы-то не вымрете.

– Я не эгоистка, – вырвалось у меня. – И мне, конечно же, хотелось бы мира во всем мире, свободной Земли для всех и никаких больше бед и катаклизмов. Но…

Он смотрел на меня – внимательно, изучающе; от этого взгляда хотелось спрятаться, но у меня не было выбора. Я не отвела глаз.

– Ты просто не веришь, что достигнуть этого возможно, – скорее заявил, чем спросил ирриданец.

– Я человек, Марко. У меня нет запасного сердца, как у тебя, а срок действия имеющегося истечет лет через шестьдесят при лучшем раскладе. Даже если я вдруг посвящу всю свою жизнь объединению людей и ирриданцев, вряд ли успею добиться чего-то значимого. А если успею – кто гарантирует, что поколения после меня последуют этим же путем, ничего не испортив? Я не уверена в будущем, и это нормально: там, где я выросла, существует только настоящее… – Воздух закончился, и мне пришлось сделать паузу. – И какой смысл в том, чтобы вообще сейчас об этом рассуждать? Ведь у меня даже нет никакой власти. Я никто.

– Это неправда, – улыбнувшись, сказал Марко, но, к счастью, перестал допытываться других ответов.

Я была благодарна – никогда прежде мне не приходилось говорить ни с кем о благоустройстве мира; зачем, если благоустраивать-то, по сути, нечего?

Ну, разве что в шутку.

Но серьезность Марко в этом вопросе не могла полностью скрыться за его ни к чему не обязывающими улыбками, и из-за этого мне было не по себе. Из-за этого на мои и без того саднящие плечи словно наваливалась вся пугающая масштабность проблем человечества, Земли… ирриданцев. И я, не привыкшая заботиться о большем, чем мое место в рейнджерском рейтинге, чувствовала себя от этого крошечной и бессильной, в куда более широком смысле, чем из-за надорванных мышц или незаживших ран.

Тут произошло нечто предсказуемое, но в то же время невероятно странное: усилившийся ветер принялся срывать с верхушек гигантских одуванчиков их полупрозрачные стрелы. Они полетели, плавно переворачиваясь в воздухе, гораздо плавнее, чем подразумевала скорость ветра. Закат поджигал их очертания, словно обводя сияющим золотом нечеткие контуры, и стрелы уносились прочь, чтобы найти себе новое, не слишком кишащее жизнью место и прорасти там новым гигантским цветком.

– Красиво, – выдохнула я, когда первая из сверкающих стрел скрылась из виду. – Погибло море, земля превратилась в черт те что, зато вот одуванчики наконец почувствовали себя так комфортно, что вымахали и… вот. Удивительно, как на таком могильнике еще способно происходить что-то красивое.

– Мне кажется, ты ограничиваешь понятие красоты, – тихо произнес Марко. И следующие слова приглушили шум поднявшегося ветра у меня в ушах: – Ты красивая.

Еще в прошлой жизни я натренировала для таких случаев специальное выражение лица: брови изгибаются, приподнимаясь, уголки губ чуть кривятся, взгляд становится недоверчивым.

Если бы у выражений лица была четкая классификация, это можно было бы смело отнести к «ты давно проверялся на вменяемость?».

Наследие пришло с тех времен, когда новобранцы рейнджерского корпуса дружно шагнули в пубертат, и к вялой травле дочери капитана добавились периодические попытки вытащить ее на свидание. Я уже не помню, какая награда ожидала бы победителя в этом споре.

Но вряд ли Марко с кем-то на что-то поспорил.

– Почему ты сказал это? – прищурилась я.

– Потому что так считаю, – пожал плечами ирриданец, как будто ничего особенного не произошло. – Ты красивая, как для человека. Объективно. Хорошо развита физически, достаточно сильная и гибкая, у тебя дефицит пигмента, отвечающего за твой окрас – а это, если я не ошибаюсь, генетическая редкость. Белая кожа и оранжевые волосы считаются красивыми даже у меня дома. Думаю, там ты сразу же обзавелась бы поклонниками.

– Спасибо за такое объективное мнение… – я помолчала, не зная, куда мне девать полученную информацию, настолько это было неуместно, неконструктивно… но совсем не нужно ли? Недолго думая, я склонила голову набок, пристально разглядывая Марко. – Знаешь… Думаю, для ирриданца ты тоже, хм, достаточно горяч.

Интересно, он понял, что это сарказм? Стоило ли здесь быть саркастической – откуда мне знать, какие из ирриданских страшилищ могут считаться симпатичными? Не обиделся ли он?

Но Марко явно не собирался обижаться. Уголки его губ слегка приподнялись.

– О, – протянул он, окидывая меня довольным взглядом, – ты и не представляешь, насколько.

Мы смотрели друг на друга долгие несколько секунд, молча, не мигая. А затем одновременно рассмеялись. Смех у Марко оказался глубоким и низким, даже приятным; ирриданцы, в конце концов, смеялись так же, как люди.

Я чувствовала себя менее паршиво, чем за весь этот месяц. Возможно, это был мой первый искренний смех за последние несколько лет. Возможно, с учетом всего произошедшего, сейчас я была счастливее, чем долгое время до этого.