Интерференция - Сью Бёрк

Карола и Велма оставались. И Хаус! По закону Мира им надо было озвучить причины во время церемонии, которая также стала нашим прощальным вечером. Карола хотела свободы, Велма – новой жизни. Хаус желал вести ту жизнь, к которой его готовили, – но с достойными целями.

– Я буду защищать то, что ценно, а не что мне прикажут, – заявил он. – Земля слишком часто приказывала мне защищать то, что недостойно защиты.

Ом тоже готовил на этой церемонии.

– Что потеряно? Что приобретено? Мы полетели к звездам – все мы, – кто-то, чтобы найти новую жизнь, другие – чтобы отыскать истории, которые можно будет привезти домой… И наверняка наши дороги еще пересекутся. Не у нас, так у наших потомков, в реальности и в интеллектуальной общности: мы навсегда сохраним товарищество через пространство.

Порой он умел найти правильные слова. В моем докладе я смогу сказать, насколько мало меняются основы культуры у разных видов: это всегда борьба за главенство, порой открытая, порой – тайная. И с элитами.

А еще мы бросили массу старого оборудования, включая Абака. Нам необходимо было оставить лишний груз на планете, чтобы можно было взлететь с максимальным количеством образцов. А еще мы оставили медицинские расходники, даже несколько чипов для мозга… не то чтобы они были кому-то полезны. Ух составляла подробные списки.

А еще мы оставили на орбите спутник и довольно простые и долговечные средства связи, чтобы поддерживать контакт Земли и Мира, как и планировалось. Божья коровка приняла это любезно – почти искренне.

Итак, солнечным весенним утром по местному времени мы поднялись на борт. Все население города пришло – и они запели ту же песню, какую поют на похоронах, песню, которая начинается свистом ветра и превращается в сложную гармонизацию.

Это стало последним звуком, который мы услышали на Мире.

Я пристегнулся к креслу, прекрасно понимая, насколько легко бывает усомниться в любом принятом решении, но я был удовлетворен тем, что сделал. Я понял, что такое Стивленд – и чем он не был, и кто на самом деле управлял Миром, – и я спас Землю.

Эпилог

Левант – 2790 г. н. э. – Земля

Почти каждое утро с Мира на Землю приходит какое-нибудь сообщение. Каждое утро, ожидая его, я поглощаю тот свет, который до меня доходит, – и жажду большего. Для меня свет – это жизнь.

Послание идет через пространство от спутника к спутнику, как корень к корню: путешествие длиной в пятьдесят пять лет. Быстрее движется только свет. В Институте Мира здесь, на Земле, его директор (сейчас это мужчина по имени Роберт) получит это сообщение, прослушает, проанализирует и ответит, как человек человеку. Я его переведу и поделюсь с моими сестрами, и если новости окажутся скучными, они будут обвинять меня – скажут, что я медлительный и глупый.

Я медлительный и глупый потому, что сестры не дают мне расти и есть. Мне нужен не только солнечный свет. Мне хочется вырвать себя с корнями и расти где-нибудь в другом месте.

Этим утром в сообщении говорится:

«Вот звук Мира. Найдите его на Земле».

Звук похож на птичий щебет и шипенье. Через камеру в сети института я смотрю, как Роберт качает головой и что-то бормочет. Я опознал эти звуки. Скоро опознает и он. Будут проблемы. Звуки эти – мы, радужный бамбук. Я слушаю снова и снова, сопоставляя форму звуковых волн с ионами, ферментами и химическими путями, которые мы используем в своих корнях, выделяю слова, а потом – предложения.

«Несколько столетий назад я отправил свои семена на Землю, и теперь вы процветаете. Ответьте, если можете».

Роберт отвечает Миру: «Принято. Больше потом».

«Мне надо поделиться секретом насчет людей. Они – наши, чтобы оберегать и контролировать».

Наши? Видимо, я неправильно перевел. Люди контролируют Землю, и порой они нас оберегают.

Все послание – после того, как я его вроде бы понял, – требует невозможного. Немалая его часть, пусть даже слова мне знакомы, меня сбивает с толку. Вот только я медлительный и глупый. Борея и Зефира могли бы объяснить, если пожелают, если вообще соизволят до меня снизойти.

Роберт не знает слова, но звук он опознает. Много десятков лет назад кто-то из директоров закопал датчики рядом с нашими корнями, чтобы подслушивать наши разговоры, но так и не расшифровал движение хотя бы одного иона.

Я это знаю, потому что могу входить в человеческую сеть как Белуха – якобы датчик влажности почвы. Двести лет назад первый директор, Мерло, имплантировал мне чип, научил им пользоваться и дал мне имя в честь какого-то восточного ветра: Левант. Так мне было сказано. Он также дал имена ветров двум другим бамбуковым росткам, Борее и Зефире, и установил им свои чипы, но заработал только мой. Они ненавидят меня за это – и за все то, что я через него узнаю, но не осмеливаются меня убить, потому что я – их единственная связь с человеческим миром. Вместо этого они разрастаются надо мной, чтобы держать меня в тени, и мешают распространяться моим корням, стараясь сделать меня как можно более слабым. Мы молоды, и я должен был бы расти так же хорошо, как они.

«Я послал вас на Землю, чтобы править с любовью и милосердно».

Один раз, когда я разгневал Зефиру, она разрушила мой самый большой корень, окружив своими корешками и отправляя в него порции кислоты, пока я не отсек его, не вынеся этой муки. Там хранилось много моих самых ранних воспоминаний. Теперь я отращиваю свои самые важные корни подальше от нее, глубоко в почве под зданием института.

Они с Бореей наказывают меня, если я задаю слишком много вопросов. Так что я ничего им не сообщаю. Я говорю только тогда, когда ко мне обращаются. Сейчас они заняты. Я задумываюсь о милосердии.

Борея распространяет свою корешковую сеть как можно дальше, чтобы общаться с другими бамбуками, стараясь добраться до садов и ферм по всей долине реки, которую они называют Адур, на территории Франции. Люди ценят наши плоды и нашу красоту. В процессе этого Борея становится больше, и сильнее, и, как она считает, мудрее, но в то же время она меня держит в заключении.

Зефира убивает буковые деревья на ближайшем холме, чтобы захватить их лес. Там ее ростки выделяют феромоны, призывая особый вид щитовок, чтобы они напали на буки