Времени нет - Рустем Халил

4.13

В палате не было слышно ни стука каблуков в коридоре, ни отрывков разговоров врачей — все перекрывало гудение воды в системе отопления. Гул кристаллизовал мысли, и Эдем чувствовал себя как в «Наутилусе», посреди бескрайнего океана, вдали от мирских сует. Единственным спутником в этом путешествии было собственное тело, бережно покрытое простыней. Его лицо в свете окон напротив напоминало деревянный кожух мумии египетского фараона, но Эдем не стал включать лампу в изголовье. Он знал, что завтра утром это лицо оживет. Поэтому он и пришел сюда — побыть одному и поразмышлять над тем, как прожить свою последнюю субботу.

Служба охраны выполнила президентский приказ и спустилась ждать в холл. Кто-то погибнет по вине Эдема, сказал утром джин. К счастью, пока обошлось без жертв. Если эта жертва еще впереди, то отказываться от сопровождения было не самой лучшей идеей — ведь не исключено, что речь идет о самом Эдеме. Если же смерть и так ему назначена, никакие охранники его уже не спасут, и между обманчивым чувством безопасности и радостью уединения он избрал последнюю.

"Удивительно, совсем недавно мне хотелось умереть, а теперь так хочется жить!" — подумал он.

Когда Эдем подходил к палате с единственным больным, медсестра в коридоре как раз вела под руку едва переставляющую ноги пациентку — им обоим было не до президента. Тот тоже сознательно избегал лишних глаз, и ему удалось незамеченным нырнуть в мрак палаты. У входа он ощупью повесил палку на вешалку, а когда глаза привыкли, придвинул стул к окну.

Ему хотелось думать о завтрашнем дне, но он вспоминал вчерашний. Ведь вчера он мог допустить ужасную ошибку — использовать единственное в мире лекарство от поражения Митча для собственного спасения. Эдем представил, в каком водовороте отчаяния он мог бы оказаться, узнав, что по условиям контракта его выздоровление не имеет значения, а возможность спасти Ореста — потеряна. Что ж, хоть теперь, на краю вечного Ничто, он научился делать правильный выбор.

Эдем вспоминал, как они с Инарой проникали вечером в приют, чтобы вытащить Ореста на стадион. А завтра Эдем хочет зайти туда с главного входа. Пусть это будет одним из пунктов последнего плана.

А пункт второй? Концерт «Времени нет». Не каждому выпадает счастье услышать на многотысячном стадионе свою песню — Эдем был уверен, что Крепкий не будет держать под сукном написанную два дня назад композицию — пусть даже при выходе на бес, но он обязательно представит ее публике.

Пункт третий? Так надо расставить точки в истории с Артуром. Эдем придёт в себя и прежде всего вызовет его на честный разговор. И, наконец, выяснит, зачем тому понадобилось притворяться другом.

Как прокрастинатор, которому тяжело взяться за главную задачу — и он берется за десяток неважных, Эдем откладывал ответ на вопрос: как он хочет организовать встречу с Инарой. Расскажет ли он ей, что жизнь, которую он рисовал себе в юности, так и не сложилась, оказалась пустой, что в ней было мало смысла? Расскажет ли об этих немыслимых трех днях, которые позволили ему оставить свой след в современности? Сознается ли, что долгие годы ловил ее отражение в окнах машин и догонял рыжих женщин, потому что надеялся, заглянув им в лицо, увидеть знакомое созвездие пробуждавшихся двадцатилетним веснушек и подолгу пытавшегося вернуться в сон?

Нельзя вернуть прошлое? Ну конечно можно.

Или все это погоня за миражом в пустыне? Разве можно восстановить как-то иначе, чем в памяти, их с Инарой путешествие по вечернему Подолом. Пусть это была и самая обычная прогулка. Со звоном наполненных светом трамваев, с причудливыми очертаниями лепнины на старинных домах, со вездесущим ароматом цветущих деревьев.

Следует ли посвящать последний день иллюзорному поиску потерянного времени?

Ну конечно, стоит.

Эдем как раз пытался вспомнить, как это — чувствовать в ладоши тепло рук Инары, и вдруг дверь в палату приоткрылась, воткнув треугольник света в тумбочку у кровати. Гул в батареях помешал Эдему услышать шаги, приближающиеся к палате. Президента застали врасплох.

Забыв о боли в ногах, Эдем инстинктивно шмыгнул в туалетную комнату, заметив в дверях силуэт в медицинском халате.

Удалось. Его не заметили.

Пытаясь не скрипнуть дверью, Эдем аккуратно закрыл ее, но оставил себе узкую щель для наблюдения.

Свет в палате зажегся только секунд через десять. Эдем слышал, как гость остановился у постели.

Молчание было таким длинным, что Эдем усомнился: может, пришел уже из комнаты? В конце концов визитер сделал еще несколько шагов и Эдем различил его широкие плечи и густую шапку волос.

— Кто ты? — спросил гость.

Эдем вздрогнул и отшатнулся от двери. Только справившись с дыханием, он сообразил: ну, конечно, гость говорил не с прятавшимся в туалете президентом, а с пациентом, лежавшим на кровати.

Когда Эдем снова приник глазом к щели, мужчина копался в кармане своего пиджака. На свет был явлен тонкий кошелек, а из него грохнула визитка. Зеленый камень сверкнул на пальце визитера, когда он клал карточку на тумбочку, и Эдему снова перехватило дыхание. Он узнал гостя.

Человек, в теле которого он был вчера. Виктор Шевченко. Уже не миллиардер, может быть, гений и отныне — стопроцентный филантроп. Что он знает?

Эдем дышал не чаще трех раз в минуту, надеясь уловить даже шепот, но Шевченко больше не произнес ни слова.

Он не знал, сколько времени прошло. В конце концов дверь отворилась, и в палату вошел еще кто-то.

— Он вчера дежурил и сегодня отсыпается, — Эдем узнал голос Затойчи. — Будет завтра после обеда.

Без сомнения, речь шла об Артуре.

Шевченко кивнул и быстро вышел. Щелкнул выключатель — это уже постарался Затойчи — и комнату снова заполонило урчание системы отопления.

А Эдем об этом не подумал. Да, люди, в телах которых он путешествовал, помнили то, чем они занимались в один прекрасный день в своей жизни. Вот Шевченко и проникся вопросом: что это за незнакомец, в палате которого он