Гадина - Квинтус Номен

Дербенева мы оставили в операторской (куда звук напрямую из студии не доносился), и приступили к работе. Сначала вдвоем сыграли «базу» на рояле и ударных, я ленту перемотала и мы на вторую дорожку записали гитары — бас и обычную, на третьей дорожке добавили трубы, на четвертой — тромбоны. И пока на этом остановились — то есть музыку дальше записывать не стали, а начали писать (и уже именно Дербеневу показывать, включив звук в операторской) голос. Не песню, а пока лишь «рыбу» — но уже «под музыку». И я живьем увидела, как работают гении: он внимательно слушал — но видно было, что слов наших (моих) он вообще не слышит, а вслушивается лишь в интонации. И когда мы прокрутили запись уже два раза «с голосом», он поинтересовался:

— А можно теперь то же самое прослушать, но без слов? Точнее… я думаю, что припев ваш можно… нужно оставить, он как раз основную мысль и задает…

— Сейчас, как раз припев мы писали на отдельной дорожке вместе с гитарами, я переключу… вот. Только тут он не полный… в смысле, звук не полный, только два голоса, потом еще допишем.

— Мне хватит, спасибо. И я думаю, что про первый наш вздох и первый глоток тоже можно оставить, но… сейчас, вы никуда не спешите?

— Нет, будем работать, пока все не сделаем лучшим образом. Мы пока заняли только четыре дорожки из шестнадцати, я «рыбу» не считаю, ее в любом случае заменим на то, что вы скажете…

Я показала Леониду Петровичу, как на студийном магнитофоне (который я слегка «модифицировала») перематывать запись на начало, как прослушивание включать, и мы с Людой тоже перекусили. Еще я успела в Останкино позвонить Эллеоноре Беляевой до начала передачи, и выяснив, что сегодня она в прямом эфире будет, сказала, что мы с Дербеневым к празднику новую пластинку выпустим — и она пообещала зрителям об этом сообщить. А он снова и снова слушал музыку, что-то писал на бумажках, черкал, снова писал… И где-то минут через сорок сказал:

— Вот, Елена Александровна, посмотрите, что у меня получается. Вы же, как музыкант, сможете понять, как такое звучать будет?

— И вы сможете. Людочка, заканчиваем послеобеденную дрёму, идем дальше работать. Наша задача теперь гениальный текст превратить в гениальную песню. Писать будем… думаю, пока на седьмую дорожку, а потом посмотрим, что под эти слова к музыке добавить нужно будет.

Спели мы еще два раза, и с моей точки зрения песня получилась. То есть почти получилась:

— Леонид Петрович, я, конечно, ничего нового не скажу, но вы — гений! Дайте я вас за это расцелую! А теперь, чтобы вы и сами поняли, насколько вы гениальны, давайте песню споем вместе!

— Да какой из меня певец!

— Для собственного удовольствия споем. Вот, надевайте наушники, в них будет музыка играть… ну что, радуемся хором? Отлично, мы все молодцы! Людочка, чего в музыке не хватает?

— Если вас мое мнение интересует, что на третьем куплете стоит добавить тромбонов и, пожалуй, бас-гитару, но уже через ваш четвертый фузз, а еще кое-где проигрыши на электрооргане. Я могу и сама, но с тромбонами… их минимум три добавить стоит. Попробуем?

— Некогда пробовать, сразу пишем. Леонид Петрович, а вы-то не спешите? Через полчаса мы запись закончим, потом десять минут на матрицу перепишем и я вас тогда уже домой и отвезу. Люда, а ты не знаешь, что из наших электрохимиков сейчас дома сидит?

— В такую погоду — все. Я тогда маму позову, вы же об изготовлении тиражных матриц говорите?

­– Договорились. А мы пока закончим… Вот видите, Леонид Петрович, можно и за неделю песню подготовить успеть. А можно и быстрее: мы потратили всего два с половиной часа. А так как вторая половина пластинки уже готова, то завтра… — я увидела, как в студию входит мама Люды, — Мария Анатольевна, огромное спасибо за то, что согласились помочь. Когда будет готова первая матрица?

— А сейчас сколько, половина второго? Я товарищей тогда попрошу на работу зайти, завтра к семи утра уже точно две тиражных сделать успеем. А послезавтра утром все десять первых негативов изготовим и отправим в ВСГ…

По дороге домой Леонид Петрович все удивлялся:

— Никогда бы не подумал, что можно так песни создавать! Вы же сказали вашей девочке, что вы и музыку-то сегодня утром сочинили? А после обеда уже и матрица готовая записана… а ведь вы только вдвоем все сделали!

— Елена и одна бы все сделала, — серьезным голосом пояснила Дербеневу Людочка, — только она ленится. И, чтобы лениться еще больше, она всех нас в школе научила в музыку играть.

— Не в музыку, а просто музыку.

— Нет, именно играть в музыку, так же веселее. А поэтому правильно. Да вы, наверное, сейчас тоже в песню играли — и получилось очень хорошо. А если бы вы ее просто сочиняли, тужась изо всех сил, то и получилось бы, что от такого тужения выходит.

— Людочка!

— Но вы же, Елена, сами нам все время так говорите!

Дербенев рассмеялся:

— Устами младенца, Елена Александровна… И вы знаете, я с девочкой совершенно согласен! А если вам вдруг опять моя помощь понадобится, то можете ко мне обращаться вообще когда угодно, хоть в полночь — за полночь, работа с вами действительно доставляет огромное удовольствие, причем в любое время суток. Я при смерти лежать буду, или вообще уже в гробу, но если вы пригласите — оживу, встану и пойду вам помогать!

Ну что, пластинка вышла, правда до праздника успели их наштамповать всего полмиллиона. Дербеневу с моей подачи вручили за нее орден «Знак почета»: я очень красочно описала Леониду Ильичу, как он за час песню сочинил. Правда, на вручении ордена он начал было отнекиваться, говорить, что это-де Гадина половину песни написала, да и музыка у нее была такая, что слова сами на нее ложились, но дорогой Леонид