Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Завалился на кровать, надеясь, что изнеможение сморит меня, как ночью в Берлоге. Но стоило закрыть глаза, как перед ними вставали огненные всполохи падающей звезды, ясные желтые глаза волка и бледное, надменное лицо Звездного.

Мысли крутились вокруг одного, что будет, когда я вернусь в Берлогу? Сдержит ли он слово? А если нет? Что я буду делать тогда? Выброшу его на съедение Зверям? Или продолжу таскать ему еду в надежде?

Сон не шел. Я ворочался, а в голове звенела тишина, непривычная после ночного ада в лесу. В конце концов я сдался, встал и вышел во двор, потирая затекшую шею. Утро было в разгаре, солнце уже припекало спину.

И тут я увидел ту самую картину, ради которой стоило вернуться.

Фая сидела на корточках у грядки с морковью. Ее поза была неестественно напряженной, спина прямой, как палка, будто она подверглась какому-то унизительному наказанию.

Она срывала сорняки, но делала это с такой силой, что вместе с травой летели комья земли и несколько хрупких молодых морковок. Ее тонкие пальцы с трудом справлялись с грубой работой. Лицо было искажено брезгливой гримасой, будто она копалась в отходах, а не в земле.

А у поленницы орудовал Федя. Топор в его руках свистел в воздухе с такой силой, что мог бы разрубить бревно пополам одним ударом. Но он не попадал по меткам, вгонял топор глубоко в древесину поленницы, с трудом выдергивал его, тратя силы впустую.

Одно полено отлетело в сторону и чуть не угодило в курятник.

Федя был красным от натуги и ярости, его мускулы играли под мокрой от пота рубахой, но эффективность была даже не на моем уровне.

Они оба были сильны — куда сильнее любого взрослого мужика в деревне, но против лопаты, тяпки и упрямого дерева их умение Собирать Дух было бесполезно. Что такое сила без сноровки?

Я не смог сдержать широкой, довольной ухмылки и устроился на боковом крыльце, откуда открывался вид на обоих. Мне не нужно было их дразнить или что-то говорить. Просто сидеть и смотреть, как они, покрасневшие и злые, ворочают навоз и колют дрова, было высшим наслаждением, слаще любой мести.

Тем более что я понимал, это ненадолго. Тетя Катя отыграется на них сегодня, а завтра все вернется на круги своя. Но даже этот миг, это зрелище было бесценно.

Федя замер посреди замаха и медленно повернулся ко мне. Его лицо было искажено чистой, неподдельной ненавистью.

Взвалив топор на плечо, он прошел через весь двор, не сводя с меня глаз, и остановился в паре шагов, тяжело дыша.

— Весело, чучело? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой злости. — Ублюдок паршивый. Сидишь, как барин, и глазеешь? Свалил отсюда, живо! — прошипел Федя, сжимая рукоять топора так, что его костяшки побелели. — А то я тебя через недельку, как мамка забудет про вчера, так поломаю, что ты сам в лес побежишь и на том дереве повиснешь, лишь бы я тебя не нашел.

Он ждал, что я дрогну, отпрыгну, побегу. Но что-то изменилось внутри меня за эту ночь.

Его лицо, перекошенное злобой, топор, детские угрозы — всё это вдруг стало казаться чем-то несерьезным.

Вспомнились мутные глаза волка, полные настоящей, животной жажды убить, а не просто унизить. Холодящее душу безразличие Звездного, для которого, я был уверен, вся наша деревня со всеми ее Федями и сотниками — не более чем муравейник.

А я ведь стоял на краю воронки, оставленной его падением, и ставил ему свои условия. Я душил насмерть тварь размером с телегу, чувствуя, как подо мной бьется настоящая, дикая жизнь.

А теперь этот мальчишка с топором мне чем-то грозился?

К тому же где-то там, в темноте пещеры, ждал ключ к силе, перед которой Федины потуги к Сбору — детская забава, пустое бахвальство. Месяц, два — и он уже не сможет меня тронуть, даже если очень захочет.

Мысли об этом наполнили меня странным, ледяным спокойствием. Я посмотрел ему прямо в глаза, не моргнув, и сказал ровным, почти скучающим тоном, каким он сам раньше отмахивался от меня.

— Если не собираешься ударить меня этим топором прямо сейчас, то возвращайся к дровам. А то до вечера не управишься, и тетя Катя добавит тебе работы на завтра.

Его лицо обмякло от изумления, рот слегка приоткрылся, словно с ним заговорил придорожный камень.

Сбоку я краем глаза увидел, как Фая замерла с вырванным сорняком в руке и уставилась на нас с откровенным, ничем не прикрытым недоумением.

Федя искал, что сказать, что сделать, но его ярость, всегда находившая во мне отклик в виде страха или покорности, теперь наткнулась на непробиваемую стену моего равнодушия.

Ударить меня сейчас, при матери, которая была где-то рядом? Он не мог. Его угрозы повисли в воздухе и потеряли всякий вес, и, судя по тому, как сжалось его собственное горло, он это понял.

— Ладно… — выдохнул он, и в его хриплом голосе слышались растерянность и злоба, которым некуда было деться. — Ладно, чучело. Ты у меня попляшешь. Обязательно попляшешь.

Он развернулся, швырнув на меня последний ядовитый взгляд, полный обещаний будущей расправы, и побрел обратно к поленнице, чтобы с новой, бессильной яростью махать топором.

А я так и остался сидеть на теплых досках крыльца, наблюдая, как он с остервенением рубит дерево, и чувствуя, что внутри, под ребрами, зреет незнакомое до сих пор, твердое ощущение уверенности в себе и своих силах.

Когда настало время обеда, тетя Катя с размаху поставила на стол чугунную кастрюлю с дымящимся картофельным супом.

— Разбирайтесь сами с едой, — объявила она, на ходу накидывая платок. — Мужики все в лесу, из-за этой звезды и мне надо вместо Севы по делам. Смотрите, не переверните тут ничего, пока меня нет.

Она вышла, хлопнув дверью так, что задребезжала заслонка в печи. Федя сразу же полез в кастрюлю, черпая жестяной миской самую гущу — картошку и мясо. Фая, брезгливо поморщившись, отлила себе в чашку немного жидкого бульона, стараясь не задеть плавающие кружки жира.

Я подождал, пока они оба уткнутся в миски, затем быстро наполнил свою доверху и скрылся у себя в комнате.

Там я поставил тарелку на старый ящик и достал из-под протертой подстилки один из бракованных горшков — кривоватый, с отвалившейся ручкой. Дочь нашего гончара, Маринка, отдавала их мне за то,