Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

— Ну, раз цел и невредим, с завтрашнего утра за дела. Отдыхал достаточно.

Я просто кивнул, не видя смысла в споре. Мы сели ужинать — та же похлебка, но уже остывшая, и черный хлеб. Федя и Фая ели молча, но я чувствовал их злые взгляды на себе.

Быстро проглотил свою порцию, поднялся из-за стола, убрал свою посуду, потом дождался, когда доедят остальные, собрал их тарелки и сходил помыть к бочке. Помылся сам и, наконец, пошел в свою комнату. Ночью я собирался отправиться к Звездному и начать учиться Сбору Духа.

Глава 5

Я лежал на своей подстилке, притворяясь спящим, и слушал, как в доме постепенно стихают последние звуки. За стеной дядя Сева тяжело и ритмично храпел. Из-за перегородки доносилось ровное дыхание Феди.

Все утихло. Я ждал еще полчаса, считая удары собственного сердца, потом, двигаясь как тень, скользнул в основную избу. Пол под босыми ногами был холодным и шершавым.

На кухне, у печки, была маленькая форточка — слишком узкая для взрослого, но я давно приноровился. Откинул скрипучую железную щеколду, втиснулся в проем, чувствуя, как грубое дерево трет мне бока, и бесшумно соскользнул на сырую землю снаружи.

В одной руке я сжимал тряпичный сверток с хлебом, в другой — горшочек с супом.

Бег через поле к лесу. Высокая, мокрая от росы трава хлестала по ногам. Каждый шорох, каждый хруст ветки казался шагом Зверя. Но страх перед лесом был слабее жгучего желания наконец получить то, что мне обещали.

К тому же я рассуждал здраво, два Зверя в одной местности за две ночи — маловероятно. У них должны быть свои охотничьи угодья.

Я шагнул под сень деревьев и тут же заметил неладное. Темнота под пологом леса не казалась слепой, как должно было быть. Я видел четкие очертания ветвей, текстуру коры на соснах, отдельные травинки в папоротнике под ногами.

Все было будто залито призрачным, серебристо-серым светом. Я видел так же четко, как и днем, только в оттенках серого. Это было то самое ночное зрение, что помогло мне вчера. Сила Звездного.

Но почему оно не исчезло вместе с силой в мышцах? Видимо, его магия работала выборочно, что-то ушло сразу, а что-то встроилось в меня глубже. Странно, но сейчас было не до размышлений.

Я быстро шел по знакомой, едва заметной тропе, сверяясь по памяти с положением мха на стволах и изгибом ручья. Вскоре увидел нужную яму под разлапистыми корнями ясеня.

Завал из туши Зверя казался нетронутым. Я остановился в десяти шагах, прислушался. Тишина.

Подобрал с земли несколько мелких, но тяжелых камней и один за другим швырнул их в темный проход между ветками. Камни с глухим, мягким стуком ударялись о тело волка, загородившее вход, и скатывались дальше.

Ни движения, ни рыка, ни даже шелеста. Лишь тишина, густая и тяжелая.

Только тогда я подошел ближе. Пришлось снова отодвигать тушу в сторону, что получилось с огромным трудом, но я все-таки смог протиснуться в узкий лаз, упираясь ладонями в одеревеневшую на холоде шерсть. И наконец оказался в знакомой прохладной темноте Берлоги.

Звездный лежал на шкурах. Увидев меня, он тут же скривил губы в гримасе раздражения.

— Наконец-то, деревенщина! Я уже думал, ты сдох где-нибудь в канаве или тебя твои же сородичи придушили. Притащил что-нибудь съедобное или только время мое зря тратил?

Я молча протянул ему тряпичный сверток и горшочек. Он выхватил их, с презрением оглядывая простую глиняную посуду и холщовую тряпку.

— И это все? Холодная бурда и обугленный кусок глины? И ложки, я смотрю, твоего примитивного ума не хватило сообразить добыть? Или вы здесь из корыта все вместе лакаете?

Он сорвал крышку и начал жадно хлебать остывший суп прямо через край, громко причмокивая и морщась после каждого глотка. Потом отломил большой кусок хлеба, обмакнул в остатки похлебки на дне и выскреб банку дочиста, проводя мякишем по стенкам.

Пока он ел, я достал из кармана огниво и заготовленную лучинку, высек искру. Небольшой дрожащий огонек осветил пещеру, отбрасывая прыгающие тени на стены и на его худое, осунувшееся лицо.

— Ладно, — он швырнул пустой горшочек в меня, и я едва успел его поймать, — теперь можно и поспать. Убирайся. Придешь завтра, и чтобы еды было втрое больше. И посытнее. Не эту отраву.

Он закрыл глаза, демонстративно повернувшись к стене.

Во мне что-то сорвалось — какая-то внутренняя пружина, сжатая за весь день ожидания. Я подполз немного вперед и пнул его в голень. Не со всей силы, но достаточно резко и точно.

— Учи. Сейчас. Ты обещал. Я свою часть сделки выполнил.

— Как ты смеешь, ничтожество? — тут же взревел он. — Я тебя сожгу дотла! Я твой жалкий мирок в пыль превращу! Вон отсюда, пока цел!

Я отшатнулся от чужой внезапной ярости, сердце заколотилось где-то в горле, сжимая его. Но отступать было некуда. Это мой последний шанс.

— Ладно, — сказал я, заставляя голос звучать ровно, без дрожи. — Тогда я уйду. Прямо к старосте. И к сотнику. Расскажу им, что в лесу, в моей Берлоге прячется человек, упавший со звезды. Пусть сами с тобой разбираются. Думаю, им будет очень интересно. А если сожжешь меня, то еду тебе больше никто не принесет.

Звездный замолчал. Тяжелое дыхание стало медленным, слишком ровным и контролируемым. Он смотрел на меня через прищуренные веки — долго, неотрывно.

В нем не было прежней слепой злобы, но не было и страха — лишь холодная, безразличная оценка, взвешивающая все за и против. Показалось, это молчание длилось целую вечность, и только треск тлеющей лучинки нарушал тишину.

Наконец он негромко, почти беззвучно, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо, произнес:

— Сядь. Колени под себя. Руки ладонями вверх на бедра. Спину выпрями, но не напрягай. Дыши ровно.

Я едва сдержал ликующий смех, торопливо усаживаясь, как он сказал. Запястья легли на бедра, как мне велели, спина выпрямилась, веки сомкнулись. Наконец-то. Сейчас.

— Слушай, — его голос прозвучал устало и безразлично. — Дыши. Но не просто так. Вдох на четыре удара сердца, задержка на два, выдох на шесть. Одновременно поджимай низ живота, как будто хочешь втянуть его под самые ребра, а спину расслабь. Руки и ноги напрягай не сильно, на грани того, чтобы удерживать положение. И представляй, что с каждым вдохом в тебя вливается не воздух, а серебристый, тяжелый туман. Он скапливается здесь, в