Пламенев. Книга I - Сергей Витальевич Карелин

Я запомнил первую. Стоя. Одна нога чуть впереди, другая отставлена вбок, руки вытянуты перед собой ладонями вниз, пальцы растопырены, будто упираешься в стекло.

Вторая была сложнее. Нужно было перенести вес на отставленную назад ногу, развернуть корпус против часовой стрелки и поднять согнутую в локте правую руку так, будто отталкиваешься от невидимой стены, левую же — прижать к бедру. Но и в этом, как будто бы, не было ничего невероятного.

Я встал и попробовал принять первую позу. Получилось легко, тело послушалось без сопротивления. Попытался принять вторую — тоже нормально.

Но затем я попробовал плавно перейти от первой позы ко второй. И тут же споткнулся о собственную ногу. Левая ступня не хотела разворачиваться под нужным углом, рука двигалась слишком резко, корпус заваливался вперед.

Это было не просто неудобно. Это ощущалось как глухое внутреннее сопротивление, будто мышцы и сухожилия натянулись как струны и не пускали, отказывались скручиваться так, как мне было нужно. Я грузно шлепнулся на колени в мягкую землю, тяжело дыша.

Поднялся и попробовал снова. Сначала медленно, по отдельности отрабатывая движение отставленной ноги, потом траекторию рук, потом изолированный поворот корпуса.

По отдельности все получалось. Но стоило попытаться собрать все вместе, в единое плавное движение, как тело снова будто спотыкалось изнутри, движение становилось рваным, неуклюжим, и я терял равновесие.

Прошло, наверное, часа два. Я весь взмок от пота, рубаха прилипла к спине, хотя ночь была прохладной. Мышцы ныли от непривычного, изощренного напряжения — совсем не такого, как после дров или копания.

Но в какой-то момент, после очередной неудачи, я сделал этот проклятый переход чуть быстрее, чуть плавнее, и не упал, а лишь качнулся, удержавшись на ногах. Не идеально, но это был уже не срыв, а именно движение, пусть корявое. Первый, едва заметный шаг.

Посмотрел на третью позу в книжечке — глубокое скручивание с наклоном, руки неестественно вывернуты куда-то за спину… Тело протестовало уже при одной мысли об этом. Мышцы пресса и спины подавали робкие, ноющие сигналы.

Голова гудела от концентрации и злости. Я закрыл книжечку, сунул ее за пазуху, к сердцу, и, пошатываясь от усталости, поплелся к темному силуэту дома, чтобы наконец забраться в свою комнату и рухнуть без чувств.

Встал еще затемно, как будто внутри завелась тугая пружина. Первым делом — разбудить «дорогих» брата и сестру. Я толкнул дверь в их комнату.

— Федя, вставай.

Ответом был сонный рык и полено с поленницы у печки. Я качнулся в сторону, и оно пролетело в сантиметре от моего уха, тяжело шлепнувшись об пол.

— Пошел к черту, отродье! Высплюсь — сам встану!

Я оставил его и пошел растапливать печь, резать черствый хлеб на завтрак, ставить чугунок с кашей. Работа шла быстрее обычного — движения были точными, без лишних суетливых движений.

Федя с Фаей явились, когда еда была уже готова. Ели молча, не глядя на меня. Потом вышла тетя Катя, заспанная и сердитая.

— Дров наколоть — две поленницы, не меньше. Три бочки воды из колодца, грядки с морковью прополоть, хлев почистить, навоз вывезти на поле. Потом сходишь к Марусе — поможешь забор чинить, там три пролета покосилось. Быстро! К вечеру все сделать!

Я кивнул. Дрова давались тяжело. Топор врезался в сучковатые поленья, приходилось прикладывать всю силу. Ведра с водой оттягивали руки, спина ныла после каждой ноши.

Прополка растянулась на несколько часов — сорняки цепко сидели в земле. К обеду я только закончил с хлевом — весь в навозе и поту. Руки дрожали от усталости.

Припрятав снова обед для Звездного, я побежал к Марусе. Старухина изгородь требовала серьезного ремонта — столбы сгнили, доски посеклись. Пришлось таскать новые жерди с дальнего конца огорода, вбивать их в твердую землю.

Солнце палило немилосердно. Я закончил поздно, но еще оставалось время, чтобы спрятаться в укромном уголке участка и снова открыть книжечку.

Первые две позы теперь давались легче, тело запомнило их. Но переход к третьей — этому скручиванию — был настоящей пыткой.

Мышцы на спине и ногах горели огнем, отказываясь гнуться нужным образом. Я повторял снова и снова, падал, вставал и пробовал опять. К ужину и отбою мне удалось хоть как-то, с диким напряжением, но перейти из второй позы в начало третьей. Сам наклон получался лишь наполовину.

Ночью я снова пришел в Берлогу. Звездный лежал в той же позе. Я молча поставил еду рядом.

— Не мешай спать, — пробурчал он, не шевелясь.

Оставалось развернуться и уйти. Слов не требовалось.

Вернувшись на участок, снова принялся за тренировку. Что странно, я не чувствовал изнеможения, только жгучую необходимость двигаться дальше.

Снова и снова. Первая поза, вторая, попытка третьей. И вот в предрассветной мгле что-то щелкнуло. Спина поддалась, скрутилась чуть больше, ноги встали устойчивее.

Я замер в третьей позе, чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы, но это была она. Продержался несколько секунд, потом медленно, как во сне, распрямился.

Три позы. Я сделал это. Спрятав книжечку, пополз в дом.

* * *

Меня выдернули из сна резким рывком за плечо. Тетя Катя, бледная, с растрепанными волосами и запавшими глазами, потащила за руку из моей комнаты в основную избу.

— Пойдем, быстрее, черт… — ее голос дрожал. В нем не было обычной злости, а лишь сдержанная, но явная тревога.

Она втолкнула меня в кухню. Воздух был густым от запаха вчерашних щей и дыма. У простого деревянного стола, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, сидел дядя Сева, съежившийся и казавшийся меньше своего обычного размера.

Рядом стоял сотник Митрий. Привычно спокойное лицо было напряженным, он держался прямо, но взгляд его был прикован к незнакомцу. Староста Евгений Васильевич, обычно важный и неторопливый, теперь переминался с ноги на ногу у печки, избегая смотреть мне в глаза и покусывая ус.

Центром всего был этот самый незнакомец. Он сидел на стуле у окна, откинувшись на спинку. На его темно-бордовом, почти бурого цвета мундире, в районе груди, был выткан свирепый медведь, вставший на дыбы.

Он был не старше Митрия, но в его расслабленной позе, в холодных, скользящих по комнате глазах чувствовалась такая неоспоримая власть, что даже староста казался суетливым подростком рядом с ним.

Его взгляд задержался на мне на секунду — оценивающе, без особого интереса, как осматривают новый инструмент. Потом