За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Ближе к станции перекликались рожки стрелочников. Сквозь завесу поредевшего снегопада было видно, негусто стоял у вокзала народ, и оттуда не доносилось, как представлял Николка, многоязычного говора.

Выезжая на станцию, Николка намеревался обязательно поглядеть поезда с военным снаряжением, думал об этом дорогой, но, увидев за лесочком дымок приближавшегося паровоза, не ощутил ни прежнего нетерпения, ни прежнего любопытства.

На путях засуетились люди в черных шинелях, громче запели рожки стрелочников. Паровоз медленно вкатывался на станцию, но вместо ожидаемых платформ с пушками и танками тащил за собой помеченные красными крестами пассажирские вагоны. Мимо Николки пробежала Клавдюха и, вскарабкавшись на насыпь, пошла к поезду. Николка подвернул воз к обочине дороги, наказал Тимошихе доглядывать за лошадью и только затем, чтобы не рассказывать дома наобум, вот видел, мол, воинский эшелон, паровоз с двух шагов видел, пошел за Клавдюхой.

Эшелон вез с фронта раненых. В окнах мелькали забинтованные головы, прямые, как палки, тоже белые от бинтов руки. Редко где проплывали приплюснутые к стеклам окошек бледные лица. Чувствовалось, плох еще был этот военный народ, но уже отошел от смертной истомы, осилил первую боль. Кто-то, сдерживая стон, звал сестру, кто-то небредовым матом крыл тыловое начальство, а те, кто не потерял хода, норовили пробиться в тамбур.

Клавдюха почти бегом шла вдоль поезда, заглядывала в окна вагонов. Эшелон замедлял ход, дернулся и, загремев, остановился. Клавдюха кинулась к особенно людному открытому тамбуру.

— Нету ли Шута, ребята, средь вас? — жарко выдохнула она.

— У нас все есть. И шуты, и короли. Только Василисы Прекрасной нет, — охотно откликнулся молоденький солдатик с наглухо забинтованной головой.

— Нет, фамилия у него такая. Человек он… солдат, — торопясь и оттого все больше путаясь, объясняла Клавдюха. — В гвардии воюет. У него еще шрам небольшой над переносицей. Лошадь в детстве лягнула.

— Может, я сгожусь? — В тамбуре, должно быть, пригляделись к разрумянившейся от быстрой ходьбы красивой Клавдюхе. Из-за солдата с забинтованной головой выдвинулся рослый парень. — У меня тут тоже шрам будет, — улыбнулся он и показал на лоб, как чалмой, обмотанный бинтами.

— Шут у него фамилия, — потерянно твердила Клавдюха и скоком оглядывала толпящихся в тамбуре солдат.

— Поедем с нами, девушка, — уже вроде бы и серьезно предлагал молоденький солдатик с забинтованной головой. — Мы народ веселый.

— Тоже в гвардии воюем.

— И ордена у нас есть, — подхватили другие и понесли совсем уж несбыточное: вот вернемся, мол, на фронт и мигом отыщем твоего Шута, отгрохаем свадьбу — аж небу будет жарко.

Клавдюха смущенно улыбалась. Ответно улыбался ей рослый парень. Товарищам его, видно, очень по душе пришлась свадебная тема. Они наперебой соображали насчет приданого. Корову обещали добыть, дом артельно поставить обещали, входили в раж и занеслись бы, замахнулись, наверно, бог знает на какое богатство, но неожиданно в голове поезда загудел паровоз, вагоны дернулись и, набирая ход, поплыли вдоль заснеженного перрона.

— Прощай, красавица. Жалко, свадьба сорвалась, — сокрушался молоденький солдатик и еще что-то кричал, тоже дурашливое, да уж не разобрать было ничего в грохоте вагонов.

Молоденького солдатика подмял в тамбуре рослый парень. Держась за поручни вагона, он показывал на ржавую вывеску с названием станции: не отсюда ли, дескать, девушка? Видать, очень приглянулась ему Клавдюха, разбередила душу, и хоть ни богу, ни черту было не известно, встретит ли он день победы, но живой солдат думал о живом и на всякий случай обеспечивал тылы.

Клавдюха, все отставая от вагона, бежала по перрону, махала солдатам.

— Приезжайте с победой!.. — тоненько и надломленно кричала она, а когда поезд умчался за станцию, остановилась и уронила руку.

Из-за леса докатился чуть слышный гудок паровоза, стих перестук колес, убрались в вокзал железнодорожники. Тихо стало на станции, будто и не было тут только что гомона людских голосов да скрежета прохваченного морозом железа. Снова было не на чем остановиться взгляду на этой маленькой, едва не разъездного ранга станции, но Клавдюха все еще, теперь уже одиноко, стояла на перроне.

Николка окликнул ее. Она вздрогнула, обернулась и послушно пошла за ним обратно к подводам, молча забралась на воз и молча же, одними вожжами, понужнула лошадь. Тимошиха спросила, не встретила ли она средь раненых кого из знакомых. Клавдюха не ответила. Тимошиха повздыхала, помянула недобром супостата-немца и вскоре тоже умолкла.

Сквозь сутемень надвигавшейся ночи кое-где еще отчетливо проступали из общих порядков не по-деревенски осанистые двухэтажные дома, видно было трубу небольшого заводишка, а за последней сутулой избенкой улицы крутилась снежная мгла. Холодно, неуютно было там. Николка поежился, но не сжался, как прежде, в комочек и даже не запахнул тулупа. Устал он, и все в нем устало и замаялось до предела. Еще вспоминались то Елкин, то кладовщик, вставали перед глазами молоденький солдатик с забинтованной головой, рослый парень, обкладывало сердце холодком от вида этих чуть старше его искалеченных ребят, но ни страх, ни холод уже не могли отринуть сонную одурь.

Умащиваясь поудобней на тощей охапке сена, Николка отчетливо слышал воркотню недовольной чем-то Тимошихи, потом голос ее стал отдаляться и пропал вовсе.

Проснулся Николка от холода. Ломило затекшую шею, ознобно покалывало закоченевшие руки. Он кое-как размял, разогрел непослушные, будто деревянные, пальцы, огляделся, но уже темно было в поле, и из темноты едва видно проступала только голова Клавдюхиной лошади.

— Еге-ге-гей! — греясь и освобождаясь от сонливости, крикнул Николка.

Клавдюха не отозвалась. Сафон, слышно, щелкнул кнутом: погонять, дескать, надо, а не орать понапрасну. Зато Тимошиха откликнулась сразу и заохала, что промерзла до самого нутра. Однако бодрилась: ничего, мол, как-нибудь перетерпит, пересилит как-нибудь эту окаянную погоду. Но терпела, должно быть, на последнем тепле. Стылым, неуверенным был голос Тимошихи, и уже не чувствовалось в нем и следа прежней благодушной рассудительности.

Надо было думать о ночлеге.

Николка пристально вглядывался в темноту. В стороне от маячившего впереди перелеска моргнул огонек. Он то пропадал, то появлялся снова. Николка сошел с подводы и, чтобы не потерять огонек и не пропустить отворота к деревне, пошел по убродной дороге впереди лошади.