За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Много чего не мог я увидеть тут в прежнем виде. И только большая русская печь была, как раньше, осанисто основательна. На карнизе ее по-прежнему не хватало двух кирпичей, а на беленом боку кое-где еще заметно проступали царапины большого «сражения».

Затеял тот «бой» Пашка. Сначала он нацарапал палочкой небольшой танк с большой звездой на башне. Машина получилась грозная и, конечно, должна была крушить врага. Я выхватил из тушилки уголек, нарисовал пушку и рогатых немцев. Пашка выставил против неприятеля еще два танка и несколько самолетов.

Немцы побежали, а Пашка все прибавлял военную силу и, когда уже некуда стало приткнуть даже маленькую пушечку, восхищенно замер перед задымленным полем боя…

— Глядишь, значит? — грянул надо мной голос тетки Ульяны.

Я вздрогнул, как раньше, когда тетка Ульяна застала нас у картины побоища. Она, помнится, смазала мне по затылку, сцапала Пашку за ухо и грозно спросила то же, что сейчас у меня. Вроде бы все было, как прежде, но не стоял рядом верный друг Пашка, а в голосе тетки Ульяны не было прежней грозы.

— Давно уж замазала вашу войну, — улыбнулась она. — Разве только щербинка где осталась.

Но чувствовалось, что тетка Ульяна, как и я, пожалела, что не разглядеть теперь нашу картину, не услышать крика военных и невоенных сражений, перемежавшихся ревом Маруськи, которая якобы из-за нас, мужиков, совершенно лишилась покоя и непременно должна была стать заикой.

Тихо и неуютно было в некогда содомном доме тетки Ульяны. И, должно быть, из боязни нарушить чем-нибудь эту сторожкую тишину, она несуетно и неслышно делала домашнюю работу. Пока я разглядывал горницу, наново привыкая к знакомым вещам, тетка Ульяна принесла из колодца воды, поставила на печку квашенку и только тогда подсела ко мне на лавку.

— Чула, давненько дома, а не идешь. Думала, забыл уж. Да и то сказать: сколь подзатыльников от меня износил, — притворно серьезно сказала тетка Ульяна.

— Не забыл, — отозвался я и, чтобы не оказать вдруг нахлынувшего волнения, посунулся в тень оконного простенка.

— Вот и ладно, — засуетилась тетка Ульяна. — Ладно, что зашел. Пашку домой зазывать надо. Сама-то слепня-слепней стала. Ничегошеньки уж сблизя не разгляжу.

Тетка Ульяна достала из-за Николая-угодника пожелтевшие конверты и полинявшую давно ученическую тетрадку.

— Второй год дружок-то твой дома не бывал. Маруська, должно, от мужа отлепиться боится. Тоже глаз не кажет. — И, подав карандаш, строго предупредила: — Пиши ладом. Письма-то мне соседская Верка ладит. Грамотная девка, техникум кончила, а напишет — и не поймешь что. Не изъясняются-де нынче по-моему, и будто бы не умею я отличать главного от этого… как его?..

— Второстепенного, — подсказал я.

— Вот-вот, — подхватила тетка Ульяна. — У ей все второстепенно. Коли о делах речь поведешь — не на собраньи, говорит, чтобы в письме о намолотах толковать, об войне что вспомнишь — обратно, говорит, второстепенно. Было, говорит, да быльем поросло. Беда с девкой.

«Во первых строках» своего письма тетка Ульяна передала привет от близких родственников, потом добралась до двоюродных племянниц, и тут дело неожиданно застопорилось.

— От Ольки не надо, — остановила она меня. — Эта вертихвостка замуж в леспромхозе выскочила и никакой грамотки об том не отписала.

Я попытался было заступиться за «вертихвостку Ольку», сказал, что, может, беспокоить не хотела или какое-нибудь другое смягчающее вину обстоятельство помешало сообщению, но тетка Ульяна была неумолима. Из числа передававших приветы выпали еще две племянницы. Одна будто только из-за своего дурного «карахтеру» разошлась с хорошущим парнем, другая не почитала свекровку. Родня, словно бы, поубавилась и все равно заняла половину тетрадного листа.

Когда я прочитал написанное, тетка Ульяна утвердила список беспорочных родственников и повела дальше:

— Сёдни у нас, Пашенька, прошел хороший дождик с громом и молоньей. Вдаряло все больше у кузницы. Убило ли кого, пока не сказывают. Кузьма, слышно, позванивает, а окромя него, там, по полуденному времени, слава богу, никого, видать, не было. Нынче ходила на поля. Смотрела, как поднимаются хлеба. Яровые у нас вымахивают на диво густые да высокие. Пшеница у казенного леса поднялась по колено. Овсы на Изониной елани растут на удивленье, а рожь на росстанях вышла в колос.

Я писал слово в слово, и, оттого что сообщал Пашке добрые вести, на душе у меня было радостно, щемило в груди, как, наверно, станет щемить и у моего друга, когда будет он читать это письмо.

Однако хлебные дела, оказывается, не везде были хороши так же, как на росстанях и у казенного леса. Мой постоянный противник в детских драках Филька-долговязый ходил теперь в бригадирах. Он будто бы из-за пьянства не поднял народ на прополку ячменного поля и оно запало в дурнотравье.

Филька-долговязый мог основательно испортить хорошее письмо. Я, на манер соседской Верки, хотел было обойти ячменное поле, но тетка Ульяна сказала, что председатель у них теперь, слава богу, человек самостоятельный и он якобы клятвенно обещал либо отвадить бригадира от водки, либо освободить его от должности.

— Дела у нас, по всему видать, пошли на поправку, — диктовала тетка Ульяна. — Народ будет с хлебом. Приезжай, Пашенька, к страде. Попотчую тебя пшеничными пышками из новины.

Тетка Ульяна умолкла. Я ждал, когда она соберется с мыслями. Письма у нас пишут пространные. В сообщении тетки Ульяны еще не было про свадьбы, про усопших и про то, что она, хоть и худа здоровьем, да по дому, слава богу, управляется. Много чего недоставало в письме, чтобы стало оно по-деревенски основательным, а тетка Ульяна не делала и малой попытки дополнить его этими, вроде бы обязательными, словами. Уронив на колени руки, она успокоенно смотрела перед собой, и я понял, что главное она уже отписала и теперь ждет, когда я, как соседская Верка, прибавлю что-нибудь от себя.

Я и вправду собирался напомнить Пашке о былых кровопролитных «сражениях», спросить, как он ломает пехотную службу, но эти слова никак не лепились к сообщению тетки Ульяны.