Про/чтение - Юзеф Чапский

Если Оруэлл был пророком новояза, то Сталиньский, кажется, стал первым его проницательным исследователем уже на конкретном материале, на основании его практики и достижений в Польше.

Статья Милоша (и отчасти также Сальского) еще раз дала мне понять, насколько по-разному может быть воспринята книга такого масштаба.

Сальский в очень точной статье называет героя, Романа, «тряпкой». Так значит, человек, способный с такой проницательной смелостью смотреть на польскую действительность, сталкивая ее с направлением мысли Казика – защитника «запрограммированной» коммунистической идеи, – тряпка? Но ведь Роман своим диалогом с Казиком заставляет нас задуматься над жизненной позицией Поляка hic et nunc!

«Тени в пещере» вместе с ее героем – это провокация читателя. Она заставляет его в себе самом найти ответ на ряд поставленных вопросов.

Роман и Казик

Казик, бывший сторонник Пилсудского, подхорунжий в сентябрьской кампании, которого Роман в то время спасает от самоубийства, теперь, более двадцати пяти лет спустя, – противник другого калибра, чем Белая Блузочка, с детства верившая и верящая во все, во что ей велели верить партийные власти Народной Польши. Казик, сам переживший искушение, теперь сам стал умелым и тонким искусителем. Это маленький ученик Великого инквизитора из Достоевского (тот утверждал, что люди только тогда могут быть счастливыми, когда мы не требуем от них свободы любви и выбора, а наоборот, эту свободу у них отбираем). Разве не то же самое говорит нам обращенный Казик? Бывший последователь Пилсудского объясняет Роману, как следует сегодня бороться за Польшу и во благо Польши. Достаточно стереть резинкой некоторые факты новейшей истории, другие полностью подменить, а в первую очередь нужно поменять значения слов, создать новые, обязательные для каждого поляка словесные конвенции, которые, неустанно повторяемые, навязываемые при каждом удобном случае, в итоге будут внушены каждому поляку, и каждый поляк почувствует себя в рамках этой конвенции счастливым, при условии, однако, что все подчинятся новой конвенции. («Если объединить и спасти народ можно только путем лжи, то нужно лгать».) Если каждый поляк благодаря упорной работе над каждым его словом, жестом и рефлексом в итоге поверит, что коммунизм – вещь естественная, чего еще желать? А если все в это поверят, то ложь перестанет быть ложью. При этом Казик не забывает о соседях:

Русские показали в Катыни, как и до этого во Львове, на что способны… Аппарат может также стать источником ни с чем не сравнимой мощи, охватывающей всю жизнь, централизованно управляемой железной мафией, при одном условии – что в обществе не останется никаких сил и движений, способных ему противостоять, что общество будет покорным, ибо послушным и бессильным.

Поток речи искусителя не действовал бы столь сильно, если бы мы не чувствовали, что Роман слушает его так внимательно, потому что и он уже переживает слова Казика как искушение, как другой полюс своих собственных сомнений. Значение этой книги состоит в том, что голос противника передан нам безо всякой попытки облегчить себе (и нам) суд над новой верой Казика. «Другой Польши нет и не будет», – говорит искуситель, но Роман, как будто на какое-то мгновение поддавшись чарам, вдруг чувствует сильнейшую усталость и глухой протест, ему начинает казаться, что повторяющий одно и то же Казик хочет убедить не его, а самого себя. Это столкновение двух поляков – борьба не только за судьбу Польши, но и за смысл существования человека вообще.

Милош

Выводы Милоша после прочтения «Теней в пещере» показались мне совершенно неожиданными.

«Безо всякой жалости к себе» (и к нам) Милош пишет, что поляки не способны думать о судьбе человека как такового – им дана только мысль утилитарная, рационалистическая; эти взгляды он вменяет не только герою, но и самому автору книги! Польша способна только на мощный национализм, только из него она может черпать силы, когда страна стала «наконец национально однородной» (разрядка моя). Поэтому забота о смысле существования в целом, о судьбах человечества – «это не для нас, не надо делать вид», а католицизм дорог нам лишь постольку, поскольку он представляет собой «гарантию эффективности нашего сопротивления». И только. И значит, мы не можем даже осознать, что католицизм – это один из путей (а в Польше – главный) к образу мира в ином измерении, где человеческая жизнь имеет наднациональный и абсолютный смысл, где человек – это не «горсть пыли на ветру», что он не обязан стать нигилистом, которому все позволено, ибо истина – всегда относительна и конъюнктурна. Какое значение в этой перспективе может иметь то, что мы пишем, – особенно здесь, в эмиграции – если «доступа к тому, что происходит в Польше, у нас нет, и ничего от нас не зависит».

Чтобы обосновать свой тезис о том, что польская мысль не в состоянии подняться выше национально-утилитарного уровня, Милош вспоминает Хшановского[427], Ашкенази (здесь можно было бы добавить немало имен).

Ашкенази «не говорил правды», – пишет Милош, выделяя это предложение другим шрифтом. Он цитирует слова самого Ашкенази, сказанные Ежи Стемповскому. Ашкенази в работах периода своего преподавания во Львове до Первой мировой войны делал акцент на традициях польского геройства, умалчивая или преуменьшая роль материалов, которые он как раз тогда находил, свидетельствовавших о мелочности, мошенничествах и предательствах, имевших место на тех же улицах и в тех же самых домах Варшавы.

Есть истины, что всем поведает мудрец…

Есть такие, что откроет лишь друзьям семьи…[428]

Но разве умолчания в истории Ашкенази, не только ученого, но и «одержимого Польшей» педагога и воспитателя молодежи, восставшей на борьбу за независимость Польши, нельзя понять и простить? Да и о чем это свидетельствует?! Неужели Ашкенази был тогда единственным польским историком? В то время молодежь параллельно читала историков краковской школы. Они открыто указывали на наши исторические ошибки и грехи, приведшие к упадку страны. Та же самая молодежь за пару дней раскупила весь тираж жестокой для тех, кто не хотел знать голую правду о своем отечестве, «Легенды Молодой Польши».

В связи с этим Милош задумывается над «загадкой» общественного слоя, называемого польской интеллигенцией; в каких людях, в каких произведениях сохранился «образец интеллигенции в своем нетронутом виде»? Тут я начинаю подозревать Милоша в попытке облегчить себе сокрушительную расправу над польской интеллигенцией вместо поиска более сложной истины. Где,