Про/чтение - Юзеф Чапский

в какой стране существует единый жесткий образец интеллигенции? Милоша удивляет даже то, что по одним и тем же варшавским улицам могли ходить Лехонь и Стемповский. Не мне учить его тому, что ему известно лучше меня: что было и есть множество образцов и что каждый образец в каждой стране, в каждом поколении претерпевает изменения под влиянием новых фигур, новых течений, нового развития исторических событий. Так Милош легкой рукой вычеркивает Ежи Стемповского, помещая его в неопределенную категорию «космополита, рожденного на Украине, который при этом поддерживал отношения с читателем, основанные на легкой фальши, фальши „так сказать салонной“!» Стемповский, который, казалось, жил не в одном столетии, а вживался во многие века истории и культуры, который к каждому собеседнику – независимо от его принадлежности к тому или иному слою общества и уровня интеллекта – всегда относился не только вежливо, но и с сердечным, часто даже братским вниманием. Фальшиво-салонный? Мы знаем, какой оттенок имеет это слово и насколько оно сегодня утратило смысл. Писатель, в каждой стране, где ему довелось жить, способный чувствовать себя как дома благодаря тому, что корни его культуры впитывали соки отовсюду, именно этот представитель польской интеллигенции, – польской в смысле традиции целостной Речи Посполитой, – дружеский круг которого был не только широк, но и удивительно разнообразен, именно он оказался вычеркнут из мира польской традиции?

Достоевский

В своей предсмертной речи Достоевский утверждал, что во всем мире только русский способен быть всечеловеком (чем расписался в своей крайне националистической установке). Милош, когда пишет о поляках, приходит к прямо противоположному выводу, что поляк не может быть, как это называл Норвид, «вечным человеком», а если бы такой и нашелся, то польское общество его выплюнет. Но давайте будем последовательными – этому обществу пришлось бы тогда выплюнуть целый ряд писателей и мыслителей, даже если не углубляться далеко в прошлое, а начать с Норвида, Бжозовского и вплоть до Станислава Винценца и скольких других.

Действительно ли тип поляка и, как его называл Достоевский, всечеловека несовместимы? Или поляк, «одержимый Польшей», хочет сохранить «отвагу старых польских поколений»[429], обречен сегодня быть сведенным к национализму «наконец национально однородной» Польши? И только в этом национализме черпать силы? Какой же обрубок остался от образца польской интеллигенции с легкой руки Милоша.

Космополит родом из Украины

Стемповский и Польша. Об этом можно говорить не иначе как с большой осторожностью, потому что в Стемповском не было ни капли эксгибиционизма.

Я редко готов признаться

В одной из важнейших истин…

Этим стихотворением Каспровича можно было бы так же выразить и отношение Стемповского к «дорогому слову Отчизна».

Я помню мою первую послевоенную встречу со Стемповским в Швейцарии на рубеже 1945–1946 годов и вторую, в отеле Ламбер в Париже. Я не смог бы повторить ничего, что он мне тогда говорил. Осталось лишь одно твердое и незабываемое воспоминание: как глубоко его ранило поражение Польши. Как раз в тот период он написал свой шедевр: «Дневник путешествия в Австрию и Германию».

Стемповский писал: «Словацкий слышал, как „ручьи стараются струиться тише[430]“, и через всю свою жизнь в эмиграции пронес память о берегах Иквы („дыхание ее вод едва слышно среди шелеста камышей“)». Только слепой не увидит в этих прекраснейших страницах признание в тоске по его, Стемповского, родине, по Речи Посполитой. Что такое весь этот текст, как не признание в любви к утраченной великой многонациональной родине?

Я живо помню еще одну из наших последних встреч в Швейцарии, в Берне, у его самых близких друзей, в доме, ставшем для него родным. Хозяйка, пианистка, в моем присутствии начала играть Большую Фантазию op. 49[431] Шопена. Ежи долго слушал и вдруг вскочил со слезами на глазах: «Слушай, слушай, как она чувствует этот ритм… польский ритм».

В Ежи были, возможно, больше, чем в ком-либо из близких мне людей, целые обширные пласты умолчаний и стыдливостей.

Быть собой, быть собой – this above all – цитируя Полония – можно, кажется, только в какой-то конкретной или идеальной связи со своей рекой, с пейзажем своей отчизны, родной или приемной… что станет с миллионами душ, изгнанных из своих вотчин империями или обменянных, как гнедой на буланого, в варварских обменах населением? Они будут стремиться назад туда, откуда они родом, или перестанут быть собой.

Следует ли вычеркнуть этого космополита родом из Украины из образцов польской интеллигенции?

Разве заточить поляков в мире утилитарного национализма не значит обречь нас на то, чтобы мы перестали быть собой? Для этого придется не только «стереть резинкой» пару последних исторических фактов, но и перечеркнуть всю нашу традицию Речи Посполитой Двух Народов, чистейшим выразителем которой был Ежи Стемповский.

Или это еще одна требующая ответа провокация, на этот раз не Сталиньского, а Милоша?

* * *

Среди записей Симоны Вейль в «Pesanteur et grâce»[432] есть одна коротенькая, к которой я каждый раз возвращаюсь с одним и тем же чувством удивления: «Не забывать, что в определенные моменты моих головных болей, когда кризис усиливался, я страстно желала причинить боль кому-нибудь другому, ударив его в лоб, в то же самое место».

1972

Станислав Винценц

«А кто оторвался от совести истории, тот дичает на своем далеком острове…»[433]

С того момента, как пришла весть о смерти Станислава Винценца, эта фраза засела у меня в голове и не выходит; потому что если мы еще не одичали на наших далеких островах, и не в географии тут дело, то только благодаря нескольким из нас – людям масштаба Станислава Винценца, тем, кто был нашей совестью истории, поскольку воплощал собой определенную польскую и одновременно максимально универсальную традицию, ее ценнейшее течение, не зараженное ни нашей гордыней, ни стремлением подчинить себе кого-либо, а значит, уничтожить во имя нации, класса или даже самой благородной модели идеального, всенепременно идеального будущего.

Что это за «совесть истории», спрашивал я себя, от которой нельзя отрываться; как ее понимал Норвид в «Горсти песка»?

И те, кто не разделил горечи и скорби, кто не проник в заветы прошедших жизней, сами себя предают проклятью на много поколений, оторванных от побеждающей истины.

Ибо случается так, что новых пророков и новых апостолов приходится им посылать на заклание, дабы вернулись они в прежнее русло[434].

* * *