Непонятый «Евгений Онегин» - Юрий Михайлович Никишов

Няню в «деревенских» главах мы встречаем еще вот по какому поводу: «Татьяна, по совету няни / Сбираясь ночью ворожить…» Татьяна сама по себе суеверна, и ее суеверия поддерживаются. Надо вообще осторожно отнестись к утверждению о близости Татьяны к народу, хотя бы по той причине, что если героиня, просвещенная дворянка, черпает у неграмотного народа его суеверия и предрассудки, то можно усомниться в пользе такой близости.

Но не будем торопиться переселять Татьяну из ее комнаты в девичью. Не будем уравнивать ее с няней. Да, за отсутствием подруг няня становится ее поверенной, самым близким ей человеком. Эти отношения выходят за среднюю «норму» отношений помещиков с крепостными, но не пересекают их пределы. «Романтически настроенная барышня, какой рисуется Татьяна в третьей главе, и няня — немолодая крепостная женщина — говорят на разных языках и, употребляя одни и те же слова, вкладывают в них принципиально различное содержание»[239], — пишет Ю. М. Лотман, приведя пример, как Татьяна и няня по-разному понимают слово «любовь». И, напротив, добавлю, одно и то же состояние Татьяны на языке одной именуется «влюблена», а на языке другой зовется «нездорова». Само удостаивание няни разговора, а потом исповеди эгоистично и требует настраивания в тот же лад, что практически невозможно из-за уровня культур.

Разве Татьяна сама не понимает этой ситуации? Почему же она при всем том исповедуется перед няней, а не перед «наперсницей» Ольгой? Ставя эти вопросы, давайте отдадим отчет в том, что социальные барьеры между Татьяной и няней, причиняя и определенные неудобства, обладают, в положении Татьяны, и немалыми достоинствами. Посвятить в сердечную тайну равную по положению сестру — значит быть от нее в определенной зависимости: отвечать на расспросы, посвящать в дальнейшее развитие «романа». Согласимся: для Татьяны это совершенно невозможно. В такой ситуации няня самый удобный человек, перед которым Татьяна хозяйка по положению и хозяйка положения. Накипело на сердце у Татьяны — она открыла душу няне, воспользовалась ее услугой. Но это признание ничем не связывает Татьяну в дальнейшем: без барской инициативы няня не осмелится задавать вопросы.

К этому приходится добавить, что у няни и не возникало желания расспрашивать воспитанницу. Состояние Татьяны она не понимает, определяет его как болезнь и добрым своим сердцем надеется, что болезнь пройдет. Видимо, так няня и оценила дальнейшее: поскольку ее «дитя» перестало говорить непонятные слова — значит поправилось. Пушкин прямо уточняет: о страсти Татьяны «Одна бы няня знать могла, / Да недогадлива была».

Степень взаимопонимания между Татьяной и няней нет никаких оснований преувеличивать. Соответственно нет оснований преувеличивать степень влияния няни на Татьяну.

Но тут возникает новое и весьма существенное обстоятельство. Если Анисья вряд ли занимает в романе собственное положение, акцентируя колорит в общей картине, то образ Филипьевны не сводим к служебной функции. Он в значительной степени поясняет Татьяну (и это важно), но и без Татьяны несет важные сведения, не заменимые ничем другим. Что без Татьяны — это обозначено специально: «Да ты не слушаешь меня…» (хотя няня начинает рассказывать для Татьяны и по ее просьбе). Татьяна не слушает, а читатель выслушивает рассказ удивительный; благодаря ему роман обрел эпизод уникальный; история замужества няни — ярчайший штрих в изображении крепостнического произвола.

— И полно, Таня! В эти лета

Мы не слыхали про любовь;

А то бы согнала со света

Меня покойница свекровь. —

«Да как же ты венчалась, няня?»

— Так, видно, бог велел. Мой Ваня

Моложе был меня, мой свет,

А было мне тринадцать лет.

Недели две ходила сваха

К моей родне, и наконец

Благословил меня отец.

Я горько плакала со страха,

Мне с плачем косу расплели

Да с пеньем в церковь повели.

Все-таки надо признать, что в добром и сердечном отношении пушкинской героини к старой женщине-крестьянке, ее няне, лишь доля той подлинной, глубокой, лишенного всякого эгоизма умной любви, которую питал сам поэт к «оригиналу» няни Татьяны. Эта любовь и помогла поэту создать образ истинно поэтический, во всем достоверный.

В печатный текст не вошло авторское примечание, которое тем не менее обрело законную широкую известность: «Кто-то спрашивал у старухи: по страсти ли, бабушка, вышла ты замуж. — По страсти, родимый, отвечала она. — Приказчик и староста обещались меня до полусмерти прибить. В старину свадьбы как суды обыкновенно были пристрастны». Этот трагикомический диалог давался в параллель диалогу текста: «Была ты влюблена тогда?» — «Мы не слыхали про любовь». «Сырой» материал действительности дополнял и усиливал художественное обобщение.

Судьба Филипьевны развернута поэтом как лаконичная и неполная, но биография.

Персонаж одного эпизода

В шестой главе нас ожидает «новое лицо» — Ленскому необходим секундант. Пожалуйста: Зарецкий, готовенький, «профессионал», да еще и провокатор по совместительству. Однако Пушкин развертывает портрет на пять строф, добавляя и позже к начальному изображению выразительные штрихи. В системе второстепенных персонажей Зарецкий вполне может быть определен как персонаж одного эпизода, потому что представлен отдельно; тем не менее Пушкин уделяет ему больше внимания, чем проходному.

Накладки, объясняемые неподготовленностью введения в повествование «нового лица», неизбежны. Понадобилось, чтобы Онегин не был удивлен визиту гостя, — поэт добавляет анахорету знакомца, с которым «он с удовольствием (!), бывало, / Видался…»

Он был не глуп; и мой Евгений,

Не уважая сердца в нем,

Любил и дух его суждений,

И здравый толк о том, о сем.

Примеры «здравого толка» мы находим в романе: на мельнице «механик деревенский, / Зарецкий жернов осуждал». Любил «дух его суждений» — это наивысшая похвала Зарецкому, но и ничем не подтвержденная. Зато «не уважая сердца в нем» тут же подтверждается:

Тот после первого привета,

Прервав начатый разговор,

Онегину, осклабя взор,

Вручил записку от поэта.

И следом:

Зарецкий встал без объяснений;

Остаться доле не хотел,

Имея дома много дел,

И тотчас вышел…

Все поведение Зарецкого подтверждает в нем отсутствие «сердца». А «занятость» персонажа помечена устойчивой формулой. Мы уже читали про онегинского дядю: