Непонятый «Евгений Онегин» - Юрий Михайлович Никишов

Попробуем проверить и такое основание для неверия Татьяны Онегину. Она могла запомнить онегинские слова:

«Я, сколько ни любил бы вас, / Привыкнув, разлюблю тотчас…» У Татьяны гарантия в сегодняшнем подлинном чувстве Онегина; она может не верить, что оно сохранится завтра. Но думала ли об этом она в разговоре с ним? База для гипотезы — только давние слова, причем отнюдь не влюбленного героя. И хотя гипотеза возможна, ее все-таки следует отвести. В памяти Татьяны суровость Онегина, и она об этом говорит. Никакого намека на возможное непостоянство Онегина в словах Татьяны нет, поэтому опрометчиво усматривать намек за словом, тут все на чистоту. Так что о мелком чувстве сказано не в расчете на перспективу: сейчас большое чувство, а потом измельчает; так что заранее — «мелкое чувство».

Почему бы не обдумать сомнительную, но в пушкиноведении активную версию: Татьяна, теперь уже окончательно считая Онегина «коварным искусителем», не верит в серьезность его чувства. Отсюда и выражения такие строгие: «какая малость!», «чувство мелкое». А вот если бы это чувство было не мелкое, а большое, — как знать, чем ответила бы на него Татьяна. Предположение, что Татьяна считает чувство Онегина мелким, кажется, подтверждается ее предшествующими словами:

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна,

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен,

И мог бы в обществе принесть

Вам соблазнительную честь?

А здесь конкретизация, во что может вылиться «мелкое чувство». Татьяна, разумеется, не может знать, что Онегин когда-то владел искусством «науки страсти нежной», но она видела своего кумира в роли «коварного искусителя» — в тяжкий для нее день именин. Все-таки в этом самом решительном размышлении чувствуется что-то нарочитое.

Рассудим так: Татьяна считает мелким не чувство Онегина, но любовь как чувство, какой бы огромной сама по себе она ни была. Ее рассуждения о любви Онегина как предложении ей светской интрижки, за неимением лучших аргументов, — нарочитая прозаизация и дискредитация того огромного, что их обоих наполняет, — может быть, именно для того, чтобы хоть как-нибудь подавить и в себе, и в нем переполняющее их чувство. Вот очень важное рассуждение Татьяны; оно не вполне понятное, если его брать изолированно; но оно вполне вразумительное в контексте обрисованной позиции героини:

…знайте: колкость вашей брани,

Холодный, строгий разговор,

Когда б в моей лишь было власти,

Я предпочла б обидной страсти

И этим письмам и слезам.

Иначе говоря: остался бы Онегин прежним, «деревенским» — язвительным, гордым, независимым, он больше заслуживал бы право на уважение Татьяны. На уважение. О любви опять-таки не могло быть и речи. Сохраняющаяся любовь Татьяны к Онегину — чувство заповедное, дорогой остаток ее юности; чувство только «про себя» (Белинский: VII, 497), тайник, куда нет доступа никому, Онегину в том числе. Главный аргумент на этот счет уже высказан: Татьяна приняла онегинскую позицию «вольности и покоя» взамен любви, и возвращение на прежние позиции любви = счастья для нее невозможно; настоящая онегинская любовь теперь для нее — всего лишь «обидная страсть».

«А счастье было так возможно, / Так близко!..» Счастье было возможно теоретически — и невозможно практически: развитие героев идет не синхронно, и они всегда оказываются на разных уровнях. Вначале многоопытный и гордый Онегин — и романтическая еще почти девочка Татьяна. Затем овладевшая его идеалами Татьяна — и сломленный жизнью, опустошенный Онегин, зовущий ее вспять, к прошлому, куда возврата нет.

И происходит горькое, хотя и естественное. Татьяна признается:

А мне, Онегин, пышность эта,

Постылой жизни мишура,

Мои успехи в вихре света,

Мой модный дом и вечера,

Что в них?

Чувствовать неуют в образе жизни, для иных недосягаемом и притягательном! И как с таким самочувствием соотнести формулу «вольность и покой»? Какая же тут «вольность»? Но — единой модели жизни не существует. Татьяна стремится соответствовать родовому имени Homo sapiens, она осмысливает то, что делает, и делает выбор сознательно, своей волей. Она не стремится выходить из предназначенного ей временем семейного круга.

Татьяна активна даже тогда, когда действует не по своей инициативе. Мать проявила очень большую настойчивость в замужестве дочери («Меня с слезами заклинанья / Молила мать»), но Татьяна не шлет упрека в ее адрес, винит себя: «Неосторожно, / Быть может, поступила я…» Только разве была альтернатива? Что бы значила осторожность? Ожидание, что Онегин вернется в деревню с повинной? Это означало бы стать смешной в собственных глазах.

Сбылось ли, хотя бы в основе, девичье предположение: «По сердцу я нашла бы друга…»? «По сердцу» тут не надо понимать максималистски — по любви. Вероятнее это — по приязни.

Татьяна не права, говоря об обреченности: «для бедной Тани / Все были жребии равны». Как-никак, сватали ее и в деревне, а в Москве на нее обратили внимание еще двое, но женихи явно незавидные: какой-то старик в парике и «шут печальной», даже готовивший ей элегию. Нет надобности завышать ее чувства к мужу. Уже первая ее реплика: «Кто? толстый этот генерал?» — исключает любовь. Но о приязни — и немалой — говорить вполне возможно. Князь — человек с заслугами, с воинскими ранами. Татьяна может быть благодарна ему за любовь, которая с его стороны несомненна. Ее заключительное объявление о верности мужу не формально, оно затрагивает струны души.

Благодаря случаю скромная провинциалка оказывается «богата и знатна». Это вносит колорит в ее жизнь, но не является главным. Татьяна повинуется голосу долга, установлений традиции. Замужняя, она в глазах Пушкина ни в чем не теряет обаяния идеала.

Только потому, что поступает нравственно, оберегая честь мужа даже перед искушением любовного счастья? Но так судить о Татьяне было бы слишком мелко. Нравственный поступок надо воспринимать как норму, а не как нечто исключительное; иначе понятия морали просто девальвируются. Тут дело в отношении Татьяны к тому, что и как она делает. Жить миром простых забот, соблюдать установление приличий — это широко доступно. Но и в таких рамках жаждущие удовольствий находят их, а платящие долг требуют компенсации, вознаграждения за