Избранные труды в 6 томах. Том 1. Люди и проблемы итальянского Возрождения - Леонид Михайлович Баткин

доставляют тому, кто их слушает, куда больше удовольствия, чем пичуги, выученные петь посреди городского многолюдства, в изысканно разукрашенных клетках. И по той же причине, как я полагаю, неотесанные пастушеские напевы, начертанные на шершавой буковой коре, не меньше услаждают того, кто их читает, чем изящно отделанные стихи на гладкой бумаге и в позолоченном переплете. И пастушеские свирели оглашают цветущие долы, может быть, более приятными звуками, чем те, что извлекают музыканты в дворцовых залах из полированных и дорогих флейт. И кто же усомнится, что человеческий ум больше ценит источник, который естественно бьет из-под живых камней и окружен зеленой травой, чем все фонтаны, искусно сооруженные из белоснежного мрамора и блещущие золотом? Конечно, я думаю, никто. Итак, уверившись во всем этом, я и сам смогу рассказывать грубые эклоги, вдохновленные природой, и меня услышат на пустынных берегах только деревья и немногие забредшие туда пастухи; я выкажу их такими же простыми и без прикрас, какими услышал их от пастухов Аркадии, распевающих в услаждающей тени, под журчание быстрых вод; тысячекратно склоняли к ним внимательный слух горные божества, побежденные их сладостью, и нежные нимфы, позабыв преследовать грациозных серн, слагали свои луки и колчаны у подножий Менала и Лицея. И я, если будет мне позволено, скорее стяжаю славу, поднеся к губам скромную дудку Коридона, подаренную ему некогда на добрую память Даметом, чем звонкую свирель Паллады, побудившую возгордившегося Сатира вызвать Аполлона на злополучное состязание. Потому что, конечно, лучше небольшой, но хорошо возделанный участок земли, чем большой, но запущенный и из-за плохого ухода плачевно заросший» (c. 3–4).

Последняя фраза не кажется неожиданной, хотя внешне она идет вразрез с тем, что говорилось до этого. Предшествовавшие риторические утверждения, будто все, что «orrido», «de la natura produtto», «selvatico», «silvestro», «ruvido», «naturalmente esce», «rozzo», «da naturale vena uscito», «di ornamento ignudo» и «umile», всегда лучше, чем то, что «coltivato», «dotto», «adorno», «ammaestrato», «ornato», «colto», «raso» и «terso», – эти утверждения построены таким образом, чтобы читатели ни в коем случае не истолковали их в слишком прямом значении. Ведь вещи, которыми гуманистическая аудитория Саннадзаро дорожила больше всего на свете, воплощены как раз в словах второго, а не первого ряда. Дикость и неотесанность восхваляются посредством необычайно ритмизованной, распевной речи, тщательно отобранной лексики, «нимф» и «горных божеств», сплошных мифологических реминисценций и литературных намеков. Ученый автор, «неаполитанский пастух», принявший имя «Чистосердечного» (Sincere), замешался в литературную толпу жителей Аркадии вслед за Феокритом, Горацием, Овидием, Вергилием, Петраркой, Боккаччо и «этим великим пастухом Панормитой». В десятой главе он разворачивает историю пасторального жанра, приправляя эрудицию фантазией. Тексты, из которых черпал Саннадзаро, были все на слуху у тогдашней публики. Не только Наяды, Напей, Ореады, Амадриады и Дриады, к которым в восьмой главе возносит любовные жалобы волопас Карино, или судьба злосчастного сатира Марсия, но и Коридон и Дамет из второй эклоги Вергилия не требовали комментариев. «Грубые», «лишенные прикрас» аркадийские напевы зачаровывают своей «сладостью» богов и укрощают нимф – уже в этом пассаже противоположные определения нарочито и непоправимо смешиваются. «Rozze» отождествляются с «dolcezza», воинственность нимф с их нежностью. Тем самым исподволь подготавливается фраза о преимуществе «ben coltivare», выговоренная так уверенно, будто ею увенчивается вовсе не апология дикой естественности… Буквальное содержание с первой же страницы вступает в разительное несоответствие со стилистикой, и на этом рассчитанном несоответствии держится подлинная семантика романа, как и, более или менее, всякой ренессансной пасторали.

Саннадзаро вообще не только не боится несоответствий, но даже неустанно играет ими: сначала подчеркивает безыскусность пастушеских канцон, затем настаивает на том, что «одни лишь аркадийцы искушены в песнопениях» («soli da cantare esperti» – скрытая цитата из «Буколик», X, 32), и, наконец, лукаво заявляет устами Карино, что он, Саннадзаро, «бесплодно растратил начало своей юности среди простых и неуклюжих (semplici e boscarecci) песен пастухов, зато впредь проведет счастливую молодость среди звучных фанфар самых блестящих поэтов своего века, не без надежды на вечную славу» (р. 52).

Та же игра – в эпилоге, обращенном к «безыскусной лесной свирели (rustica e boscareccia sampogna)», на которой сыграна «Аркадия». Саннадзаро сперва замечает, что эта свирель заслуживала бы, по своей невзыскательной природе (bassezza), чтобы на ней играл «не более искусный (colto), но более удачливый пастух». Однако тут же сожалеет, что публикует роман раньше, чем научился «извлекать опытными пальцами и с должной мерой скрытую в ней гармонию»: т. е., напротив, объявляет себя недостаточно «colto», a жанр пасторали – требующим вовсе не одной «удачливости», но высокого мастерства. Увы, ему, Саннадзаро, в силу обстоятельств приходится преждевременно обнародовать «неученые звуки, которые более пригодны для слуха простых овечек в лесах, чем образованных людей в городах». Затем автор, вопреки только что сказанному, вновь принимается восхвалять деревенскую неотесанность своего сочинения (selvatichezza), предназначаемого якобы не для «высоких дворцов государей» (первой аудиторией «Аркадии» был именно двор Федерико Арагонского!), не для того, чтобы снискать «звучные похвалы, обманные блага, пустую славу» и т. д. и т. п. Если кто-либо, «привыкший к более изысканным звукам», упрекнет его творение в низости слога и назовет грубым, то, ежели поразмыслить, это было бы величайшим комплиментом, поскольку означало бы, что стиль пасторали выдержан подобающим образом. Немалым извинением промахов автора послужит то, что он «впервые в этом веке пробудил спящие леса и показал пастухам, как петь давно забытые песни». Певец, который смастерил из тростника эту свирель, пришел в Аркадию «не как грубый пастух, а как воспитаннейший юноша». В тени почтенной античной традиции «ты сможешь, моя свирель, превосходно укрыться и смело защищать свой смысл и основание» (с. 129–132).

Таким образом, «свирель», названная в начале апологии «rustica», в итоге оказывается отнюдь не «rustica», a «coltissima». Но, заметим, что такая «культурность», которая особенно гордится тем, что она выглядит как «rustica e boscareccia». Тут нельзя сразу признаться в «культурности» и ограничиться ею; игровые несоответствия, смешения, переворачивания понятий «культурности» и «природности» имеют некий конструктивный смысл. Саннадзаро вовсе не кокетничает, толкуя о сельской непритязательности своего изысканнейшего сочинения: он оговаривает требования жанра и его специфическую знаковость. Замечание в «Десятой прозе» о Вергилии – «мантуанце Титире», – который начал с пасторалей, но, «будучи одарен от природы склонностью к более высоким вещам и не удовлетворившись столь скромными звуками», сложил героическую «Энеиду», – это замечание показывает, что Саннадзаро, как и полагалось, считал пастораль относительно иных тем и жанров миром естественности и простоты. Но, разумеется, литературным миром, с «естественностью» символической, поэтически-изощренной. Речь шла о классическом идеале, выраженном в последней фразе «Аркадии», о счастье «жить в уединении, вдали