Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

«Евгений Борисович Пастернак подарил ему щенка-овчарку. Назвали Радой. И этот щенок – единственный, кто был, когда Лёня умирал. И родители – раз овчарочка с трупом лежала – решили усыпить её. Отвезли в ветеринарку, там недалеко. Но в этот день не удалось усыпить. Она выпрыгнула со второго этажа, переломала ноги, приползла обратно на улицу Красных Зорь и выла под окном. Тогда родители взяли её и ещё раз отвезли на усыпление…»

Люсьен Дроздов: «Когда он умер, было жуткое ощущение несправедливости – вот, ушёл человек, умевший так хорошо говорить. Хоронили его молча. Собралось человек тридцать, была всеобщая подавленность, растерянность. Ужасная смерть! Какая тут к чёрту поэзия…»[774]

Любимцева: «На поминки меня пригласили. Приглашали мало кого, потому что боялись скандала. Меня просили, чтобы никого с собой не брала. Было очень много народа. Для всех это была неожиданность. Но у него сердце больное. И это видно было. И это все знали. Он ходил по лезвию ножа. Тут сказывалось всё: и психиатрические лечебницы, и алкоголь, и Лёня был очень эмоциональным, он горел. Человеческий организм не мог этого вынести. Он и не вынес»[775].

Ольга Седакова: «Поминки были ужасающи. Одним из немногих живых лиц среди сотни собравшихся, «цвета московской богемы», как объявили, было лицо умершего – старая фотография Лёни. Большинство же других, при всех усилиях перепиться, скандалить, драться, кричать и выть стихи, "как в шестидесятые", и "эпатировать", возвышая Лёню за счёт того же злополучного Пушкина, были в самом прямом смысле – краше в гроб кладут. Безобразие мёртвой жизни, написанное на этих лицах, преследовало меня несколько дней»[776].

Андрей Бильжо: «Поминки были в огромной, я бы даже сказал гигантской, мастерской художника Доброва в Столешниковом переулке. На поминках было человек, наверное, двести. Художники, поэты, диссиденты. Все клеймили позором психиатров. Мол, это они довели Губанова до смерти. Справа и слева от меня сидели мои друзья-художники. Если бы они проговорились, что я один из губановских психиатров и последний, меня бы там, наверное, убили».

Татьяна Полетаева: «В тот день мне позвонила Маша Шавырина: “Ты знаешь, умер поэт Губанов”. Я не знала самого поэта (а только слышала о нем от Пахомова) и того, что он умер. “Надо накрыть стол на поминки. Сделать это некому”, – сказала Маша. “Машенька, ну конечно, я тебе помогу”. Когда мы с ней наконец накрыли стол длиной в несколько метров (все происходило в чьей-то пустой мастерской в Столешниках), откуда ни возьмись, появилось множество женщин – жён, любовниц, экзальтированных поклонниц. Одна из них, грузная растрёпанная Лёлик, взобралась на стол и, с трудом соблюдая равновесие, стала выкрикивать стихи умершего. Саша [Сопровский] любил шум и веселье, бардак его не пугал, но топтать закуску и опрокидывать выпивку – это уж слишком! Он быстро утянул меня на улицу. И после этого ещё долго надо мной подшучивал. Мол, во всем городе не нашлось никого, кроме моей жены, чтобы приготовить последнюю закуску знаменитому Лёнечке…»[777]

Николай Климонтович[778]: «Царил на них тот чопорный мещанский дух, который даёт соединение в одной семье пролетарскости и партийности. Помню, старший брат Лени, рабочий, странно крупного размера, если учесть низкорослость младшего, тяжело сложив на столе кулаки, смотрел на нас с Бережковым безо всякого выражения – так смотрят на неопасные, но ядовитые образования, скажем, на поганки в лесу. Никакой чрезмерной скорби не было; я поймал себя на мысли, что эти простые люди и в печали втайне испытывают облегчение от того, что Лёнин проклятый дар, сделавший и их мирную жизнь полной нескладицы и тревоги, наконец иссяк, мятежный дух его угомонился, а тело прилично погребено – как положено».

Сороковины справляли в мастерской Геннадия Доброва. Было много народа – и тех, кто знал Губанова, и тех, кто только слышал о нём. Дудинский читал некролог: «Солнце русской поэзии закатилось»! И о как избраны те, кому посчастливилось приобщиться к последнему потоку его огня! Слушали запись с авторским чтением. Выпивали. Много и крепко. В какой-то момент всё перешло в кутёж. И тогда на заставленный напитками стол взбирается одна из губановских муз и кричит: «Куда же ты от нас ушё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-л?»

Куда – ответил сам поэт[779]:

Вот так положат в гроб, забьют

и понесут, крестясь и горбясь,

и два могильщика пропьют

мою неслыханную гордость.

Засыплют мокрою землёй,

стакан поставят на лопаты

и выпьют водки надо мной,

как бы ни в чём не виноваты.

Перекрестившись, в тот же миг

в карманах мелочь посчитают,

и в магазин уйдёт старик,

тот, кто меня не прочитает.

<…>

И верю, и не верю я,

и плачу, плачу, что напрасно

губил, как мерзкая змея,

свой лоб крутой. Свой почерк ясный.

Душа! Я двоечником был,

когда был грубый, глупый, юный,

Душа! Я стрелочником выл,

где под откос – талант угрюмый.

И я кляну себя, Душа,

за бренные ухмылки плоти,

но пусть нас судят не спеша:

считайте – ЗА, считайте – ПРОТИВ.

Приложения

Губанов-пророк

Когда мы уже рассказали о жизни и смерти поэта, самое время поговорить о его предсказаниях. Да-да, не удивляйтесь. Поэт, который брал энергетическую подпитку напрямую из инобытия, вбирал и недоступную простому человеку информацию. Об этом много говорили и писали, и продолжают это делать.

В частности, Владимир Алейников замечал[780]:

«Это не мистика, а дарованное поэту свыше умение видеть наперёд, – лишнее доказательство правоты и весомости поэтического слова, провидческого, пророческого дара… если не всё, то многое из того, что в различные годы, писали в своих стихах я, Губанов – и даже, в молодости, изредка, интуитивно, пусть, не беда, и наивно, а вернее, покуда он самолично свою поэтику не разрушил, незнамо зачем, став трезвей и скучней, Кублановский, – представьте себе, сбывалось и сбывается по сей день. В случае с Лёней Губановым – статья вообще особая. Его, доселе не изданные толком, в полном объёме вещи семидесятых читать просто страшно, – в них отчётливо и подробно, беспощадно, печально, пророчески сказано все, что сейчас, посреди междувременья нынешнего, в России его, происходит».

Александр Путов вторил ему: «…я не знал ни одного человека в жизни, у кого бы дух жил до такой степени отдельно от тела»