Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

В твоих глазах закат последний,

Непоправимый и крылатый,

Любви неслыханно-весенней,

Где все осенние утраты.

Твои изломанные руки

Меня, изломанного, гладят,

И нам не избежать разлуки

И побираться Христа ради!

Я на мосту стою холодном

И думаю – куда упасть…

Да, мы расстались, мы – свободны,

И стали мы несчастны – всласть…

Перед смертью

Создаётся ощущение, что после встречи с цыганкой на Московском вокзале Ленинграда Губанов лишний раз удостоверился в своей судьбе и не боялся умереть раньше времени. Тонул и в море, и в бассейне, ходил по ледяному карнизу поезда, мчавшегося в город на Неве. Об этом случае рассказывал Андрей Монастырский:

«Однажды зимой нас с Губановым пустили в тамбур первого вагона. В то время в тамбурах были откидные сиденья. Мы на нём сидели по очереди, но всю ночь так просидеть или простоять без сна было уж слишком нудно. В наши пьяные головы пришла мысль проверить, куда ведёт дверь из тамбура вперёд по ходу поезда. Она оказалась незапертой. Мы вышли и попали на открытую площадку: перед нами была запертая дверь, ведущая внутрь локомотива. Налево и направо вокруг мчащегося в ночи локомотива шёл узкий железный карниз с поручнями. Крепко вцепившись в поручни, сквозь бьющий нам в лицо снег, страшный ветер, во тьме, под грохот колёс мы медленно двинулись вперёд, туда, где мощный прожектор прорезал впередилежащую снежную тьму, далеко высвечивая рельсы. И каким-то чудом мы таким образом, скользя по засыпанному снегом, трясущемуся и раскачивающемуся железному карнизу, обошли вокруг локомотива и вернулись в тамбур»[746].

Та ли цыганка, другая ли, а то и вовсе барышня, желавшая привлечь его внимание и начавшая гадать по руке, предрекла: «Если перевалишь через 37-летний рубеж, доживёшь до старости».

Губанов же любил цитировать стихотворение Владимира Бурича:

Жизнь —

постепенное снятие

масок

до последней

из гипса

Самое время посмотреть, как снималась «последняя маска». И тут, наверное, надо бы дать всё в виде чистой хроники. Пожалуй, так и поступим.

Александр Урусов: «Мы виделись последний раз перед моим отъездом в 1981 году у общих знакомых. Если бы встретил на улице, скорее всего не узнал бы. Лёня был нездорово опухшим и совершенно на себя не похожим, отключённым, был угрюм, неразговорчив. Хотя и пошутил про тиражи моего “Крика далёких муравьев”, но разговора не получилось. Думаю, в тот момент его “лечили” чем-то психотропным»[747].

Нурия Калева: «Только как-то раз <…> я позвонила ему. Лёнька сообщил мне, что работает пожарным в Ермоловском театре, что женился, “нарожал” четверых сыновей…»[748].

Юрий Кублановский[749]: «Если ранняя поэзия Губанова – это просто вдохновенная импровизация, то по мере взросления его стало кое-что не устраивать. Тут речь идёт о поэтической сфокусированности, о желании сфокусироваться поэтически и лирически. Но по жизни он всё-таки оставался анархистом. Мне кажется. Я в последние годы видел его очень редко. Последнее наше свидание было случайным. Меня поразило, что жарким летом 1982 года я встретил его в метро в белой нейлоновой рубашке и чёрном пиджаке. Он был одет совершенно не по погоде. Он, видимо, знал о моем успехе на Западе, о том, что Бродский выпустил мой сборник. Возможно, он считал это совершенно незаслуженным. Он посчитал, что я обогнал его на жизненном поприще, чего не было. Но я считал ниже своего достоинства доказывать ему обратное; я просто шёл своим путём по жизни и по поэзии».

Лев Алабин: «…утро, вызывает меня сам Губанов к себе. Приезжаю, он предлагает сходить в магазин за вином. Надо отказать, а как? Мама дома, и я спрашиваю: “А мама-то не будет против, чтобы я к тебе с бутылками ходил? Что она подумает?”

Лёня убеждает, что она не против, и ведёт меня на кухню, где она что-то готовит. И она, действительно, не против. Просто не верю своим ушам. Пьянство Лёни, как я уже давно знаю, их главная беда. Оттого и с Ирой развёлся.

Лёня ведёт меня в ванную (молчаливый, таинственный). На двери прикреплён большой плакат, на котором крупно написано клятвенное обещание маме больше никогда не пить. “Мама, клянусь, с этого дня никогда больше не пить” и авторская подпись с фирменными твёрдыми знаками.

Детский сад просто.

Идём вместе в магазин, выбираем вино. В магазине Лёню все знают. И алкаши, с которыми он здоровается, и продавщицы. Продавщица говорит Лёне, что не отпустит в долг. Я удивлён, Лёня на моих глазах стоически терпит позор. Он уличен, что сравнялся с алкашами, берущими в долг.

Возвращаемся и в домашних условиях, цивилизованно распиваем. Анастасия Андреевна приносит закуску. Так Лёня отходит после какого-то своего очередного загула и запоя. Рассказывает, что опять в вытрезвитель попал. Это место он хорошо знал»[750].

Пётр Вегин: «Последний раз я встретил его возле станции метро “Белорусская”. Он был трезв и сказал, что вообще завязал, но лицо его было какого-то пастозно-нездорового цвета. На нём было дорогое голландское серое пальто, красивый шарф, модные сапожки. “Лёнька, никак на заграничные гонорары приоделся?” – пошутил я. В ответ он устроил мне прилюдную матерную истерику, крича, что я продался советской власти, поэтому выпускаю книги, “и вообще вы все – суки!”»[751].

Николай Климонтович[752]: «…за несколько лет до смерти он позвонил и настойчиво просил меня приехать <…> Оказалось, он только что закончил правку одного из своих последних циклов <…> и попросил меня сравнить варианты. Когда я просмотрел правленую рукопись, впечатление у меня осталось самое тяжёлое: он безбожно портил собственные стихи, “шлифуя” их, делая “грамотнее”, глаже – и мертвее. По-видимому, он ещё надеялся хоть что-то опубликовать в СССР…»

Татьяна Клячко[753]: «Однажды мы с Лёней и Олей Неизвестной гуляли по улице Шверника, разговаривали. Часа два ночи, фонари, мороза нет, но сыпется снег крупными хлопьями, пустынно… Напротив ДАСа большая лужа. Лёня остановился перед ней: "Знаете, как нужно жить?.. – прыгает в лужу —…бить в одну точку надо, чтоб только брызги летели!.. Да и брызги ещё на лету подхватывать!" Мы стояли – смотрели, а он бил ногой по воде, и брызги летели веером во все стороны… а руками изображал, как подхватывает их – картина!..»

Письмо Дине Мухиной[754]: «От чистого и трезвого сердца зла