Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

никому не желаю и боюсь быть прокажённым в глазах очень близких мне по духу людей, которых не так уж много. Я очень одинок, несмотря на жуткое окружение лживых приятелей и ложных подруг. Жизнь специально ломает меня в глазах тех, кем я истинно дорожу. У меня осталось всего несколько человек, с которыми я мог бы быть самим собой. Очень страшно терять людей, которых ты искренне любишь. Какая-то пропасть невидимо тянет покончить с собой без этих двух-трёх человек… Я все эти годы помнил о тебе светло и радостно, как дети помнят о Рождестве… И у ангелов бывают паденья. Моя же жизнь – это сплошное испытание, трудное, страшное и непоправимое…»

Владимир Батшев: «Последняя встреча – за полгода до смерти: он бросается ко мне на Смоленской, а в руках – куча ещё мокрых его фотографий, завёрнутых в промокшую газету. “Возьми меня на память!” – кричит он».

28–29 апреля 1983 года Губанов пишет стихотворение «Заклинание»[755]:

Судьба, Судьба!

                         Прошу пощады!

Ведь я не шулер площадной,

Не нужен мне твой гроб дощатый

И та канава – у пивной.

Я честен, я прошу защиты!

Я век сражаюсь без щита!..

Давно друзья мои убиты,

Бурьян над ними, а не плиты —

Их повалила нищета.

Мне бедность не страшна, не скрою.

Мне нужен подвиг и покой.

Стрелу выдёргивая с кровью,

Я всем врагам могилу рою

Своей недрогнувшей рукой.

Уродливой гурьбою бесов

Все язвы сердца, как повесы,

И стукачи – за мной, за мной.

А я в ночи их всех зарезал

И, тени не оставив лесу,

Припорошил свой грех – золой.

Судьба! Судьба!

                         Прошу – ни пуха

И ни пера! Одни цветы…

Так, розу чёрную понюхав,

Об остановке молит шлюху

Любовник, пьяный в лоскуты!

Виктория Шохина[756]: «Весной 1983 года (по наводке кого-то из знакомых) он позвонил мне с предложением купить у него книги. Мы договорились встретиться у Дома книги на Новом Арбате. Тогда Россия доживала последние годы бескачественного времени (оно дремало). Меж тем физическое время шло, увы. Я представляла себе демонически неотразимого юношу, пусть и повзрослевшего, а увидела чудаковатого дядечку, выглядевшего так, будто ему под 60. А было ему 36… С авоськой, в нелепых сандалиях… Здесь, во времени физическом, он продавал книги не только из-за денег – книги уже были ему не нужны. По странному совпадению я купила у него сборник стихов юродивой Ксении Некрасовой, вышедший посмертно».

Наталья Шмелькова[757]: «Губанов рассказал, как на даче Пастернака в начале лета он встретил Евтушенко, зашедшим с знакомыми англичанами. Лёню попросили для всех почитать свои стихи. Евтушенко стал ему что-то советовать, поправлять, и он вспылил: “Ты дерьмо! Тебя скоро забудут, а я гениальный поэт!” Лёня прочитал мне своё юношеское, посвящённое Евтушенко стихотворение “Моцарт и Сальери”».

Вот это стихотворение:

Я не хочу с тобой водиться

Так, чтобы не было души.

Давай, ты синяя водица,

А я кувшинка, я – кувшин.

Тогда же взял себе щенка. Говорил: «У вас тут играют четыре щенка, можно – я возьму одного? Надо ведь иметь хоть одного друга…»[758].

Вернулся домой. Позвонил Татьяне Клячко, с которой недавно сдружился. Позвал к себе под предлогом, мол, не знает, чем кормить собаку. Девушка приехала и застала поэта сильно нетрезвым. Вечер закончился скандалом: Лёня начал швырять в окно бутылки – соседи вызвали милицию, те прибыли быстро, но пробились не сразу – поэт долго не открывал им дверь. В итоге его повязали и отправили в Кащенко.

Там его навещала всё та же Клячко. «37 лет – и в сумасшедшем доме!» – возмущался Губанов. Крохин писал с её слов: «Делился планами: после выписки пожить на даче, ездить на велосипеде, благо рядом Мелихово. <…> В августе, кажется 13-го, он рассказывал Т. К. свой сон. Привиделся ему закат, заливающий полнеба, солнце и на фоне его – белый конь. Сон этот Лёня воспринял как предвестие смерти».

Наталья Кирилишина[759]: «Перед смертью поэт видел сон. Закат. На фоне заката взлетает белая лошадь. Верю и хочу, чтобы все верили вместе со мной: эта победа Света близка».

Пока был в Кащенко, читал «Приключения Тома Сойера» Марка Твена и «Марию Стюарт» Стефана Цвейга. Пытался погрузиться в «Анну Каренину», но не смог. Говорил: «Не могу я, сидя в сумасшедшем доме, читать сумасшедшего»[760].

Из больницы его забрала уже мать.

Юрий Кублановский: «Он отошёл от андеграунда, и слава богу. Иначе ещё раньше бы помер. Он слишком много для обычного человека выпил и выкурил, для того чтобы продолжать столь же интенсивную жизнь в андеграунде. Чтобы уцелеть и сохраниться, ему надо было отойти»[761].

Ольга Седакова[762]: «Последний раз мне пришлось его видеть за два месяца до его внезапной, но так давно вынашиваемой смерти – так давно, что для всех это уже стали “слова, слова, слова”. Реальный конец Лени в 36 лет поразил всех – как если бы это была смерть семнадцатилетнего поэта, каким Губанов остался для тех, кто знал его».

В июне он написал вот такое стихотворение[763]:

Меня замолчали,

как колокол в поле осеннем.

Стучали ключами

в тот номер, где помер Есенин

(так в дверь колотили)

от яда и фальши.

Живу в карантине

от общества – дальше.

Меня закричали

бандитскою сварою чаек.

Ушли за врачами,

живого увидеть не чая.

30 августа 1983 года Губанов позвал Шмелькову к себе – распить вино да почитать ей стихи. Был в великолепном расположении духа. Обругал привезённое «Каберне». Говорил, что хочет серьёзно заняться философией и музыкой. На пластинке играл Бах. Но спустя какое-то время Шмелькова прочувствовала в этих задушевных разговорах нотки депрессии. Всё время звонил телефон, к которому никто не подходил. Шмелькова сняла трубку – а там школьная любовь. Поэт стал переодеваться: кепи, новый свитер. Всё в движениях Губанова выдавало нервность. Взгляд был такой, как будто поэт прощался сам с собой.

Прощался в эти дни, недели, может, месяцы – со всеми друзьями и