Работа над ролью - Константин Сергеевич Станиславский

К сожалению, они подтвердились. Один из товарищей спросил меня даже:

– Как твое здоровье сегодня?

Я так растерялся от этого вопроса, что ответил:

– Благодарю, лучше.

Этим ответом я подтвердил его предположение.

Но вот кто-то из артистов приветливо поздоровался со мной. Я рванулся к нему, схватил за руку и принялся трясти в знак благодарности за лестное внимание ко мне, всеми отверженному.

Я поздоровался с Чувствовым: хотелось узнать, как он относится ко мне после вчерашнего, – но он не обратил на меня внимания, так как был занят разговором с учеником Юнцовым, недавно принятым в школу при театре.

– Почему же не раздают ролей? – беспокоился Юнцов.

– Раздай, так никого и не будет на беседах, – спокойно объяснил Чувствов, и бросив в рот леденец.

– Почему? – интересовался новичок.

– А потому, что наш брат, актер, так создан.

– Как же?

– Да так же, по-актерски. Давай им роль – тогда и весь спектакль интересен и нужен; нет роли – будет гулять по Кузнецкому. Вот проследите: теперь – толпа народу, а как раздадут роли, только и останутся одни исполнители да небольшая группа не занятых в пьесе актеров, которые побездарнее.

– Почему же только бездарные?

– Только они и приносят жертвы искусству.

– А таланты?

– Таланты привыкли, чтобы им самим приносили жертвы.

– Когда же начнут раздавать роли? – забеспокоился новичок.

– Вот когда обговорят общими усилиями пьесу, заставят всех прослушать то, что потом пришлось бы объяснять каждому в одиночку, введут в общих чертах, так сказать, в курс намеченных работ.

– Тогда и распределят роли? – уточнил новичок.

– Нет, роли-то у них давно распределены, они только не говорят.

– И маленькие роли тоже распределены? – продолжил допытываться нетерпеливый Юнцов.

– И маленькие.

– И статисты?

– И статисты.

– Ах! – почти по-детски от нетерпения вздохнул ученик.

– Что вы?

– Очень уж долго.

– Что долго-то?

– Пока все беседы пройдут, – признался Юнцов.

– А вы ходите, слушайте и старайтесь помочь общей работе: сказать что-нибудь дельное, – посоветовал ему кто-то из старших. – Режиссура очень прислушивается к этому.

– Да ведь все равно у них уж расписаны все роли.

– Это ничего не значит. Нередко в последний момент меняют даже главных исполнителей.

– Да ну? – насторожился Юнцов.

– Бывали случаи, когда на беседах совершенно неожиданно наиболее интересно истолковывал роль такой артист, о котором и не думали. Тогда планы режиссера менялись, и ему передавали главную роль.

– Вот как это делается? – изумился Юнцов. – Так я пойду. Прощайте, спасибо.

И он побежал в фойе, куда уже собирали звонком артистов.

От Чувствова я узнал, что Творцова не ждали на репетицию, так как он все еще председательствовал на съезде, и что он приедет в театр не ранее четырех часов, то есть по окончании беседы. Я пошел в контору и оставил там записку, в которой просил Творцова уделить мне непременно в этот же день полчаса времени по экстренному и чрезвычайно важному для меня делу.

Передав записку инспектору театра, я попросил, чтобы ее вручили тотчас же по приезде Творцова, так как дело мое к нему очень, очень важное.

Потом я пошел на беседу и скромно сел в тени, подальше от всех. Я ведь был уже почти посторонний театру. Народу было много, хотя значительно меньше, чем в прошлый раз. Мне бросилось в глаза то обстоятельство, что премьеры сидели не за большим столом, а в задних рядах, тогда как спереди, ближе к председательскому месту, то есть к Ремеслову, расположились сотрудники, ученики и вторые актеры.

«Плохой знак для Ремеслова!» – подумал я.

После вчерашней беседы и после дебатов накануне в уборной Рассудова Ремеслов держался несравненно скромнее, и я решил, что первый запал сбили.

В своем вступлении в начале беседы Ремеслов с горечью признался, что его программа энергичной работы не встретила сочувствия, и потому он уступает желанию большинства, но снимает с себя ответственность за продуктивность предстоящей беседы.

Опять начались вчерашние ненужные разговоры, речи, доклады. Становилось нестерпимо скучно. Актеры поодиночке стали выходить из комнаты. Ремеслов торжествовал и нарочно не останавливал ораторов, когда они уклонялись в сторону от темы.

Но вот поспешно вошел Чувствов, а вскоре за ним на цыпочках, с утрированной, по-актерски сыгранной осторожностью вошел старый режиссер Бывалов и уселся поодаль, предварительно спросив разрешения присутствовать на беседе у «коллеги», то есть у Ремеслова, и это было сделано не без театральной рисовки. Мы любили толстого невысокого Бывалова, с жирным лицом, большой лысиной и слащавой улыбкой из-под коротких стриженых усов.

Пропустив двух-трех скучных ораторов, старик Бывалов попросил слова.

Артисты насторожились, готовясь внимательно слушать.

– Боже мой, боже мой! – заговорил Бывалов слащавым, немного театральным деланым тоном. – Сколько воспоминаний связано с «Горем от ума»! Мерещатся гимназические парты, учитель в грязном сюртуке с золотыми пуговицами, черная грифельная доска, захватанные учебники с детскими нелепыми рисунками, точно иероглифами, на полях. Вспоминаются утренние спектакли на праздниках в нашем дорогом седом Малом театре.

Люблю, люблю тебя, наивная прекрасная старина! Люблю тебя, моя Лиза, плутовочка с голубыми глазенками, в туфляшках на высоких каблуках! Милая француженка, субреточка, вострушка-щебетушка! Люблю и тебя, мой неугомонный скиталец Чацкий, оперный красавец с завитыми волосами, милый театральный фат и Чайльд Гарольд во фраке и бальных ботинках, прямо из дорожной кареты! Милая наивность! Люблю твое коленопреклонение Рауля де Нанси из «Гугенотов» перед Валентиной, графиней де Невер, с высоким до-диезом!

Лица актеров вытягивались и принимали понемногу все более и более удивленное выражение.

– Что это, шутка? Ирония? Ораторский прием? Доказательство от противного? – послышались их голоса.

А старый режиссер тем временем предавался апологии отживших традиций и выглядел совершенно серьезным и искренним.

– Милые, милые дети мои, Саша Чацкий и Соня Фамусова, – пропел он свои воспоминания, – оставайтесь навсегда такими, какими я узнал вас в своем детстве. Люблю тебя…

– Постой, постой! Передохни… – остановил его один из товарищей-артистов.

– Со многим не согласен, а многое приветствую! – вдруг во все горло закричал Чувствов.

Признаюсь, что это заявление одного из самых талантливых артистов сбило с толку даже меня, несмотря на то что я догадывался о каком-то заговоре.

Тут поднялся невообразимый крик:

– Долой старое! Давайте новое! Долой Бывалова, долой Ремеслова!

Актеры повскакивали со своих мест, принялись спорить, убеждать, протестовать, окружив тесным кольцом Бывалова и Чувствова.

Я с трудом пробрался к ним и крикнул Чувствову в ухо:

– Объясни мне, что такое, я ничего не понимаю!

– Потрясай, потрясай основы! – крикнул он мне в свою очередь в самое ухо, и добавил: – Расшевеливай маститых!.