Работа над ролью - Константин Сергеевич Станиславский

У меня в глазах уже защекотало от мысленно создаваемой сентиментальной картины моей разбитой жизни. Передо мной раскрывалось бесконечное пространство свободного времени, которое прежде все целиком уходило на театр.

Конечно, завтра я еще приду на беседу. Нельзя же бросить дело, не повидав Творцова. Я поговорю с ним после беседы или напишу ему. Какое счастье, что я благодаря болезни Волина свободен целых пять дней. За это время я успею уладить все. Но успеют ли меня заменить? Ну как мне придется еще несколько раз выходить на сцену и испытывать то, что я пережил сегодня? Нет, это выше моих сил!

Я отыскал в столе список труппы и стал соображать, кто может меня скоро заменить. Оказалось, что никто. Я незаменим?

Это открытие мне было приятно и ободрило меня.

Я мог бы долго просидеть так в уборной со своими думами.

Но нетерпеливый электротехник вывел меня из задумчивости. Электрический свет замигал, напоминая о том, что я засиделся против правил театра, задерживал людей и зря жег свет.

Я заторопился, чтобы не остаться в темноте.

Ночной сторож, принявший уже театр на ночь, приотворил дверь моей уборной, буркнул что-то, осторожно закрыл дверь и долго возился около нее, заводя сторожевые часы ключом, который был приделан к стене рядом с дверью моей уборной.

Пока шел домой, раздевался и ложился в постель, я старался понять: куда девалась прежняя радость, которая неизменно сопровождала каждое мое выступление на сцене.

Бывало, стоило мне почуять запах газа, которым прежде освещали сцену и театр, и я уже волновался. Специфический запах гримировальных красок и лака действовал на меня магически.

Лежа в постели в темноте, я вспоминал свои сценические выступления.

Пятилетним ребенком я участвовал в живых картинах «Четыре времени года» и изображал зиму со старческой бородой из ваты. Мне указывали позу, я держал ее, и все кругом удивлялись! Пока устанавливали других участвующих в картине, я уже забывал свою позу, и мне давали ее снова. Я опять ее держал, и опять все удивлялись. Наконец, в последнюю минуту передо мной зажгли свечу, изображавшую костер, и строго-настрого запретили ее трогать. Именно поэтому в тот момент, когда пошел занавес, я ее тронул.

Вата вспыхнула, поднялся крик, меня куда-то потащили, потом долго бранили, а я горько плакал.

«Еще тогда судьба предсказывала мне горькую артистическую участь, – подумал я. – Сегодня предсказания сбываются».

Второй мой выход был также в живой картине – «В цветах». Я изображал бабочку, целовавшую розу. В момент поднятия занавеса я поворачивался лицом к публике и плутоватыми детскими глазками здоровался с сидевшими там братьями, тетями и бабушками. Это также имело шумный успех, и он был мне приятен.

Потом я живо вспомнил, как в осенний дождливый день ехал гимназистом из Москвы в деревню со станции железной дороги и держал, обхватив руками, большой картон с париками, красками и другими гримировальными принадлежностями. Предстоящий спектакль сильно волновал меня…

…Усталость пригнула меня к подушке, прежде чем я успел докончить обзор моей артистической жизни.

Проснувшись наутро и вспомнив то, что было накануне, я увидел, что мое отношение к событиям изменилось. Оно стало менее острым и безнадежным. Правда, мое решение оставить сцену не изменилось, но где-то в глубине души я чувствовал, что это временное решение и не стоит ему очень-то верить. Мне уже не казалось невозможным еще раз выйти на сцену. У меня уже зарождалась какая-то уверенность в себе. Тем не менее я избегал думать о том, что меня пугало, зарождало панику.

Закинув руки за голову, я долго лежал в кровати и выбирал свою будущую карьеру.

А что, если остаться в театре, но не в качестве актера? Им быть я не могу, это ясно, не могу выходить на сцену. А что если взять такую должность, в которой не надо встречаться непосредственно с публикой?

Кем быть? Режиссером, пожалуй. Однако сразу им не сделаешься, надо быть сначала помощником, возиться с рабочими, с бутафорами, с конторой, с сотрудниками и статистами. Они манкируют. Надо их экстренно заменять, спасать спектакль, выкручиваться. Нет, эта должность не по мне: у меня нет для нее ни терпения, ни выдержки.

Поступлю лучше в контору, решил я, но через минуту уже почувствовал, что не смогу сидеть за счетами, когда рядом на сцене будут репетировать какую-нибудь новую интересную пьесу вроде «Горя от ума».

Уж лучше не иметь этой приманки и сидеть днем в какой-нибудь другой, не театральной конторе, а вечером ходить в театр на правах друга, советника и мецената.

Но вот беда: я не в ладах с цифрами. Есть люди, которые начнут делать выкладки, и все у них получается, все выходит. Мои же калькуляции всегда убыточны. А если я ошибаюсь, то всегда не в свою пользу, всегда обсчитываю себя.

Лучше тогда в деревню. Жить на природе, встречать весну, провожать осень, пользоваться летом. Да-да, в деревню, на природу! Деревенская жизнь показалась мне раем. Физический труд днем, а вечером жизнь для себя, с хорошей женой, с семьей, вдали от всех, в неведении.

Мне было легко менять один образ жизни на другой, так как внутри я уже отлично понимал, что никуда не уйду из своего милого родного театра. Вероятно, под влиянием этого почти бессознательного решения я заторопился вставать, чтобы, сохрани бог, не опоздать на беседу по «Горю от ума».

Когда я шел по улице из дома в театр, мне казалось, что на меня больше, чем когда-нибудь, смотрели прохожие, и я был уверен, что это происходило потому, что им известно все, что они жалеют меня, а может быть, и смеются надо мной. Я торопился и шел с опущенной головой. При этом мне вспомнился рассказ одной увядшей красавицы: «Прежде, в молодости, бывало, наденешь новую шляпу, идешь по улице, все оглядываются, чувствуешь себя молодой, бодрой, и несешь высоко голову, и летишь, точно тебя подхлестывает сзади. А недавно надела я новую шляпу, иду, а все оглядываются. Вот и подумалось мне: уж не расстегнулось ли что-нибудь сзади, уж не прилепил ли бумажку какой-нибудь уличный шалун! Я пустилась бежать со всех ног, точно кто меня сзади подхлестывал. Но только на этот раз не с поднятой, а с опущенной головой».

Так и я торопился в театр с опущенной головой, избегая взглядов прохожих.

Когда я вошел в театр и поздоровался с товарищами,