Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества - Джеймс Джордж Фрейзер

свои права. Для него это гражданская смерть. Старый или молодой, вождь или плебей, он больше никто, он не в счет. Он не может охотиться или ловить рыбу вместе с другими; его присутствие принесет несчастье; дух его умершей жены напугает рыбу или дичь. В спорах его более не слушают. У него нет голоса в совете старейшин. Он может не участвовать в танцах; у него может не быть собственного сада. Если один из его детей женится, он не имеет права ни во что вмешиваться или получать какие-либо подарки. Если бы он был мертв, его нельзя было бы игнорировать более полно. Он стал ночным животным. Ему запрещено показываться на людях, пересекать деревню, ходить по дорогам и тропинкам. Подобно кабану, он должен прятаться в траве или кустах. Если он услышит или увидит кого-нибудь, особенно женщину, идущую издалека, он должен спрятаться за деревом или зарослями. Если он хочет отправиться на охоту или рыбалку один, он должен идти ночью. Если ему нужно с кем-то посоветоваться, даже с миссионером, он делает это в большой тайне и ночью. Будто он потерял голос и говорит только шепотом. Он выкрашен в черный цвет с головы до ног. Волосы на его голове выбриты, за исключением двух пучков, которые развеваются на висках. Он носит тюбетейку, которая полностью закрывает его голову до ушей; она заканчивается заострением на затылке. Вокруг талии он носит один, два или три пояса из сплетенной травы; его руки и ноги от колен до лодыжек покрыты нарукавниками и штанинами того же рода; а на шее он носит похожее украшение. Его диета строго регламентирована, но он соблюдает ее не больше, чем может помочь, тайно поедая все, что ему дают или что он может достать. «Его томагавк сопровождает его везде и всегда. Он нужен ему, чтобы защититься от диких кабанов, а также от духа его умершей жены, которому может прийти в голову прийти и сыграть с ним какую-нибудь озорную шутку; ибо души умерших часто возвращаются, и их посещение далеко не желанно, поскольку все духи без исключения плохие и не имеют иного удовольствия, кроме как причинять вред живым. К счастью, люди могут держать их на расстоянии с помощью палки, огня, стрелы или томагавка. Состояние вдовца, далекое от того, чтобы вызывать жалость или сострадание, только делает его объектом ужаса и страха. Фактически почти все вдовцы имеют репутацию более или менее колдунов, и их образ жизни не приспособлен для того, чтобы обманывать общественное мнение. Они вынуждены становиться бездельниками и ворами, поскольку им запрещено работать: нет работы – нет садов; нет садов – нет еды: тогда они должны воровать, а это ремесло, которым нельзя заниматься без некоторой наглости и плутовства в крайнем случае» [326].

Нет более смысла умножать свидетельства ужаса, который вера в привидения распространила среди людей, и последствий, иногда трагических, иногда смехотворных, которые эта вера повлекла за собой [327]. Приведенных примеров может быть достаточно для моей цели, которая заключается лишь в том, чтобы указать на вероятность того, что это широко распространенное суеверие действительно служило полезной цели, повышая святость человеческой жизни. Ибо разумно предположить, что люди более склонны проливать кровь своих собратьев, когда они верят, что, поступая так, они подвергают себя мести разгневанного и могущественного духа, от которого трудно уклониться или обмануть. К счастью, в этом вопросе нам остается только строить догадки. В бескрайней Китайской империи, как нас уверяет лучший из ныне живущих авторитетов в области китайской религии, страх перед призраками действительно привел к этому благотворному результату. Среди китайцев вера в существование мертвых, в их способность вознаграждать за доброту и мстить за причиненный вред универсальна и незыблема; она передается из незапамятного прошлого, и питается в опыте или, скорее, в сознании каждого сотнями историй о привидениях, все из которых принимаются как подлинные. Никто не сомневается, что призраки могут в любой момент вмешаться во благо или во зло в дела жизни, в управление человеческой судьбой. Для китайцев их мертвые суть не то, чем наши мертвые являются для большинства из нас, смутное печальное воспоминание, призрачная община где-то далеко, к которой мы можем обратиться со временем, но которая не может прийти к нам или оказать какое-либо влияние на страну живых. Напротив, по мнению китайцев, мертвые не только существуют, но и поддерживают самое живое общение, самый бойкий обмен добром и злом с выжившими. Действительно, даже в Китае существует демаркационная линия между людьми и духами, между живыми и мертвыми, но говорят, что она очень слабая, почти незаметная. Эта вечная торговля между двумя мирами, материальным и духовным, является источником как проклятия, так и благословения: духи умерших управляют человеческой судьбой железным или золотым жезлом. Общаясь с ними, человеку есть на что надеяться, но и чего бояться. Отсюда, как естественное следствие, именно призракам, душам умерших китаец воздает свои молитвы; именно вокруг их дорогих или ужасных фигур как центра вращается его религия. Обеспечить их добрую волю и помощь, отвратить их гнев и яростные нападки – вот первая и последняя цель религиозных церемоний [328].

Эта вера китайцев в существование и силу мертвых, как нам сообщают, «несомненно, оказывает могучее и благотворное влияние на мораль. Она поощряет уважение к человеческой жизни и милосердное отношение к немощным, престарелым и больным, особенно если они стоят на краю могилы. Благожелательность и человечность, основанные, таким образом, на страхах и эготизме, могут иметь в наших глазах мало этической ценности; но несмотря на это, их существование в стране, где культура еще не научила человека культивировать добро только ради добра, может быть воспринято как благословение. Эти добродетели присущи даже животным, поскольку на самом деле у них тоже есть души, которые могут совершать месть или приносить вознаграждение. Но твердая вера в призраков и их карательное правосудие имеет и другие последствия. Она удерживает от тяжкой и томительной несправедливости, ибо обиженный, полностью уверенный в мстительной силе своего собственного духа, когда он развоплощен, не всегда будет уклоняться от превращения себя в гневный призрак, совершая самоубийство, «чтобы в смерти отомстить своему угнетателю, которого он не мог осуществить в жизнь. Говорят, что случаи самоубийства, совершенного с таким намерением, в Китае далеко не редки» [329]. «Этот простой комплекс принципов, – пишет профессор де Гроот, – обуздывает неуважение к человеческой жизни. Наиболее благотворно также то, что они работают над детоубийством женщин, чудовищным обычаем, широко практикуемым среди бедняков в Амое и прилегающих фермерских районах, как и