Дитя чумного края - Натали Абражевич

Содрехт шагнул внутрь, искривил лицо на рвоту, встал подальше, гадливо дергая ртом.

— С пробуждением тебя, великий воин, — ядовито поздоровался он. — Уже и поссать не сходишь, чтоб не огрести — и от кого? От стаи касн! Сноровку растерял, пока подлизывал зады всем старшим?

— Какая еще стая? — удивился Йергерт.

Удивился до того, что в этот раз почти не прилагал усилий, чтобы пропустить все остальное.

— Ты не помнишь что ли? Ты пошел поссать и не вернулся. А нашли тебя под стаей этих тварей. Говорят, едва достали их-под них. И рожа, вон, в следах зубов, как будто тебя крысы жрали.

Йергерт против воли принялся ощупывать лицо и в самом деле отыскал немало мелких ранок, стянутых целительницей, но не выведенных до конца.

Он медленно осознавал все, что услышал.

Стало быть, никто не знал, что именно случилось. Не подозревал, что в лагерь вместе с ним придет рыжая гостья, уж готовая собрать обильный урожай — что он принес заразу и что вовсе стоит ожидать эту заразу.

Он обязан был предупредить, но понимал, что стоит только заикнуться — его попросту убьют в надежде, что еще спасутся от болезни. Он бы сам так сделал, если бы узнал такое же еще о ком.

И — Йергерт быстро, резко глянул на гадливо веселящегося Содрехта — конечно же ни в коем случае не стоит знать ему.

— Чего ты смотришь на меня? Представь себе, непогрешимый ты — вот так вот облажался. Всех уже устроили, и Йотван уж уехал, чтобы проследить, как строится застава к северу, на Озерковой — один ты все дрыхнешь, потому что — вот ведь же событие! — не поделил огромный лес со стаей мелких кровососов. Тут еще до завтра надо бы поспать, без этого никак.

— Заставу все-таки решили строить? — Йергерт спросил это с неестественным спокойствием.

— Естественно. Этот ебучий Майштен по-другому не возьмешь. Сидят среди болота, носа не высовывают, гать простреливается — попробуй подойди. Пока не перекроешь им подвоз жратвы, они и до весны там просидят.

“Да пусть сидят” — хотелось ляпнуть Йергерту.

Он сдерживался от того, чтоб не ощупать себя, тщетно силясь отыскать, где в нем засело зачумленное дерьмо, горчащее на языке даже теперь. Боялся, что едва шагнет из госпиталя, различит во всяком встречном признаки болезни. Гнал воспоминания и пальцах на щеках, о поцелуе — от них снова начинало выворачивать, но он пытался удержать в себе кислую желчь и будто пух и раздувался из-за этого.

— Хватит уже строить из себя больного, — фыркнул Содрехт. — Отрывай зад от постели, а то это уже уровень посмешища.

И он еще раз искривил лицо на рвоту и шагнул за занавесь.

А Йергерт зажал рот рукой, чтоб удержать в себе все, что просилось прочь, и чтоб стереть с губ ощущение холодных губ йерсинии и их гнилостный вкус.

Вместо этого он ощутил вкус языка, что будто снова пролез в рот — и еще раз перегнулся через край.

Силясь отдышаться и стирая с лица брызги, он устало утер лоб.

— Касны, сука… Лучше бы они меня сожрали. Или все-таки добила эта сраная чумная дева.

Сцепив зубы, он заставил себя сесть, затем и встать — перед глазами потемнело. Взялся облачаться в тут же брошенные вещи и с большим усилием решился все-таки накинуть плащ. Холод поздней осени уж не страшил, и он, попорченный йерсинией, не чувствовал себя достойным Лунного Огня.

Но брату-рыцарю он полагался. Пришлось вынудить себя набросить его на спину.

* * *

Йер вышла из-за занавесок, отделявших закуток, в каком устроился брат Монрайт, оглушенная, потерянная.

Так много лет Йерсена собирала по всем книгам орденской библиотеки всякое случайное упоминание, разглядывала карты, зарисовки… знала наизусть названия всех рек, озер и замков, знала город Ге́ркен ниже по течению и Ко́льхен — выше, помнила свое недоумение, что Геркен с кольхским правом, Кольхен с ма́дтенским, а не наоборот…

Ей не позволили бы попросту уйти из лагеря и глянуть хоть глазком, хотя ее всю жгло от — не желания — необходимости, увидеть замок над рекой. Дочери чумного края остро нужно было посмотреть на свой родимый дом.

Проклятый Линденау, какой много лет похоронил в своей тени, вдруг оказался совсем рядом — но не менее недосягаем. Это было даже хуже, чем в чуму бояться вовсе его не увидеть, чем не понимать, в чем виновата, если никогда в глаза не видела тех стен, из-под каких ручьями лилась кровь, чем знать, что герб с мечом и липой на кольце однажды может стоить жизни.

Она шла, слюной размачивала корку на губе, чтоб вкус металла отрезвил, и думала, как ей увидеть Линденау.

Пока вдруг не различила хорошо знакомый силуэт..

Йер выскочила на белесо-бледный зыбкий свет невыносимо пасмурного дня, слизавшего деревья наверху оврага пеленой тумана. Она не могла не посмотреть теперь совсем иначе на промозглый, полный серости пейзаж. Все это — ее земли.

Эта грязь, что чавкает под сапогами, мажется по битой первыми морозами траве, балка, болотина, кривые деревца — совсем не липы, а ивняк с ольхой и дичками яблонь и груш, между какими можно угадать болотный мирт и инеистые багульник с дремликом — ее. Невыносимо странно было это понимать. Казалось, пока не увидит замок, не сумеет до конца поверить.

За этим она чуть не потеряла в суете и толкотне знакомый силуэт, и, спохватившись, погналась за ним.

— Эй! — позвала она, легонько тюкнув Содрехта в плечо, когда сумела поравняться с ним. Ей сложно было не разулыбаться.

— Йер! — опешил он.

Она сдалась и расплылась в улыбке, пристально разглядывала друга и с веселым облегчением осознавала: он не изменился так, как Йотван или Монрайт. Повзрослел, конечно и заматерел, и лишь заметней стала нотка жесткости, какая поселилась в выражении лица той осенью, но все-таки он был и оставался Содрехтом, какого она знала.

— Йер! — еще раз повторил он, и тяжелые ладони сжали ее плечи. Он разглядывал ее с мгновение и крепко обнял, будто не стояли они посреди невероятно людного и суетного лагеря. — Давно ты здесь? Когда приехала?

— Сегодня же, с обозом. Много, что ли, вариантов?

Она ерничала, но была не в силах подавить улыбку, вытравить ее из голоса. Большой, косматый, Содрехт был знакомым и таким родным, как будто бы носил с собой кусочек прежней их лиесской жизни, от какой теперь уж мало что осталось.

— С