Дитя чумного края - Натали Абражевич

И они ползли.

Перед глазами Йер полдуньи, что не разговаривали с ней за то, что она Мойт Вербойн, как чернь барахтались и вошкались в грязи. И в этот миг она не чувствовала жалости — одно презрение.

Она и раньше знала: люди любят стоять на коленях, до смешного любят. Почему-то думают, что смогут так расположить к себе тех, кто сильнее, но на самом деле — это было видно в глазах брата Ротгера — могущественным просто нравится смотреть, как кто-то унижается. Их не жалели, не прощали, уж тем более не исполняли их желаний — просто упивались унижением и тем величием, каким желали их облечь коленопреклоненные.

И в следующий раз он сыщет новый способ их унизить и поставить на колени.

— Вам сегодня полагалось уяснить одно: что если вам приказано, ты вы без возражений исполняете. Не думаете и не препираетесь, а просто делаете. Если вы не в состоянии подняться, натянуть одежду и пойти за командиром, не уляпавшись по самую макушку, то вам тут не место. Если хочется играть в любимых дочек знатных папенек, то я напоминаю: будь вы им нужны — никто бы не отдал вас в орденские сестры. Выдали бы замуж, и вы высирали бы сейчас по пятому, десятому, какому еще выблядку, а не торчали здесь. А раз вы тут, то значит это лишь одно: на вас всем срать. Подохните вы или под наемника подстелитесь — кому какое дело. Я бы мог хоть тут велеть вам отдаваться мне в порядке очереди и прирезать всякую, какая станет спорить. Выкину потом в кусты и кто докажет, что то — не зверье и не заблудший еретик?

Он снова обводил их взглядом, и Йер верила — так не смотрели на людей. Он видел инструменты, нужные лишь для того, чтоб воевать: как нож строгает, как стучит кузнечный молот, как разит стрела — без мыслей и без возражений.

Это видели и чувствовали все, но Йер в отличие от них осознавала, что не злится. Может, потому что в глубине души отлично знала: этого хотят и Духи, и того они и добиваются, когда лишают всякого, что может помешать служить, — чтоб человек стал инструментом их великой воли.

Ротгер посмотрел вдруг точно на нее.

— Ну, эту знаю, — он небрежно кивнул в сторону Геррады, — а вот кто у нас такой послушный тут?

— Йерсена Мойт Вербойн, — немеющими из-за холода губами выговорила она.

— Ну кто бы сомневался! Ни подругам не пошла помочь, ни командиру. Это Мойт Вербойны любят — вроде как и тем, и тем зад подлизнула, да?

Он пошел к ней, перешагивая через распростертых чародеек. Встал напротив, взял за подбородок и небрежно повертел.

— А жаль. На рожу миленькая, только никакого интереса — без меня уж сломанная, — и он отпустил ее и повернулся к остальным. — А вам скажу: как орденские сестры вы — говно, причем говно бездарное и бесполезное, но девок годных среди вас отыщется. Надумаете извиниться за сегодняшнее или же потом еще за что — по вечерам в своем шатре я склонен слушать и прощать. Хоть так на что-нибудь сгодитесь.

* * *

День так и не разошелся, так и оставался мрачным, пасмурным и полным серости, но оживленная возня хоть чуть его облагораживала — а возни той возле котла кашевара было много.

Йер с другими чародейками стояла в длинной очереди. Она силилась не замечать, как снова стала среди них чужой, и как даже доселе примечавшая ее Йоланда избегает сталкиваться взглядом.

Настроение было поганое, как и у всех. Колдуньи улучили время чуть отмыться, но нисколько не приободрились. Кто-то всхлипывал и все никак не мог остановиться. Еще кто-то сломленно шептал:

— В чем он неправ? Мы — матери и жены, а не… это…

В ответ ее приобняли, и кто-то также тихо взялся бормотать слова поддержки. Йер неловко было понимать, что, как бы ни хотела, она не способна разделить их чувства.

Да, ей было страшно — из-за брата Ротгера и из-за них самих: ей Йергерт много лет показывал, как можно обвинить в любой своей беде того, кто совершенно ни при чем — но страх ее, похоже, был иным. Она, к тому же, не испытывала злости или отвращения и не была унижена. И, ко всему, не видела себя ни матерью, ни чьей-нибудь женой — уж про нее брат Ротгер был не прав во всем.

Геррада все вилась вокруг Йоланды и заламывала руки.

— Вы не понимаете! Я ведь из Гейно, и я знаю его! Он… Он… жуткий. Вы не станете ведь злиться на меня за страх?

Йер раздражало то, как та заискивающе заглядывает мрачной рыжей чародейке в хмурое лицо. Йоланда не рыдала и не причитала.

— Знаешь, говоришь… — пробормотала она, явно размышляя. — Ну так расскажи нам.

В ней, конечно, что-то поменялась — она стала то ли холоднее, то ли собранней, и с этой переменой сделалась, пожалуй, устрашающей.

Другие сгрудились вокруг, желая слушать.

И Геррада, запинаясь, рассказала, что брат Ротгер был из тех, кто упивается мучениями, что он всякого всегда готов унизить и сломать, и что ей лично доводилось видеть четверых, кто предпочел убиться из-за страха перед ним. И еще сколько-то сбежали — их потом судили. Говорила и про то, что не было полусестры, какую он не взял бы силой, равно как он брал селянок или вовсе любых девок. И еще добавила, что не встречала никогда кого-то столь жестокого и столь бесчеловечного.

— Однажды в замок пришла девка из какой-то деревеньки, попросила брата Ротгера и рассказала, что после того как он с ней… Словом, она понесла. И он оставил ее при себе и развлекался с ней, а как живот ее стал уж совсем большим — так он вспорол его, отрезал ей обе руки и за ногу болтал перед ее глазами чадо, вырезанное из ее чрева, пока та до смерти истекала кровью!..

— И ты лично это видела? — не утерпела Йер.

Все чародейки обернулись на ее, и взгляды их были остры и холодны.

— Нет, так рассказывали. Это было до того, как меня батька отдал в замок.

— Мало ли, чего рассказывают, — мрачно буркнула Йерсена. Не могла поверить, чтоб он оставался в Ордене после такого. Ладно на войне, но в собственном конвенте — просто невозможно. Да и ей самой не приходилось ни про что такое слышать,