Дитя чумного края - Натали Абражевич

— С ним самым.

Она разглядела, как на миг улыбка меркнет — кто другой бы не заметил.

— Этот олух не сказал!. Ты разместилась? Где?

— А должен был? Сказать? — Йер было удивительно, что они вовсе разговаривали — не должны, казалось бы, после того, как все тогда сложилось.

И Содрехт ее понял. Даже будто бы потупился, напрягся, словно Йер поймала его за руку на чем-то непристойном. Он разглядывал ветвистые переплетения следов в грязи, истоптанной бессчетными ногами, словно там хотел найти ответ. И вдруг ожесточился и ответил невпопад:

— А разве стоит одна юбка такой долгой дружбы? Мы живем здесь вместе, вместе в бой идем — и что? Отказываться от проверенного временем товарища из-за одной дурной пизды?

Йер даже не нашлась с ответом — слишком уж на многое хотела возразить: что Орья — не какая-то “пизда” и что товарищ не такой уж верный, и сам это доказал — но Содрехт говорил с напором и с апломбом, по каким понятно было сразу: станешь спорить — будет ссора.

И Йер тоже отвела глаза. С гадливым упоением расковыряла ранку на губе и сплюнула кровь вместе с мыслью: ну конечно Йергерту все сходит с рук, как и всегда. В той горькой тягостной тоске, какая пробралась той осенью в Лиесс с туманами, одно лишь утешало: ну теперь хотя бы все увидят, сколько в нем дерьма и гнили, ну теперь-то он свое получит.

Может, все и раньше видели — и им было плевать.

— Скажи хотя бы, как она. На мои письма Орья редко отвечает, — тихо попросила Йер.

— А мне откуда знать? В последний раз, когда я видел, была с пузом — со вторым уже. Пообжилась, весь Ойенау знает. Вот и все.

— А первый?..

— Девка.

— Вот как… Жаль.

Йер сжала руки и старалась поострей прочувствовать, как ногти оставляют в коже лунки.

Ей непросто было принимать, что старый друг — уже отец. Он оставался для нее тем самым, хоть и повзрослевшим юношей, какой когда-то говорил о том, как тяготит его помолвка и как он не любит дар — что собственный, что чародейский — но мужчиной и отцом она его не представляла.

Зато представляла Йотвана с его несправедливой и обидной суетой вокруг безмозглой девки; Кармунда, что с показным презрением не знал ни сколько лет уж его сыновьями, ни живы ли они, да Гертвига — тень человека, что жила лишь памятью о днях, когда при нем были жена и сын.

Воспоминание о Гертвиге, как ей подумалось, отличный повод сменить тему.

— Раз уж с Йергертом вы говорите, может, скажешь ему за меня кое-чего? Я не хочу с ним говорить, он… Словом, лучше, если он услышит от тебя: его отец просил, чтоб тот прислал хоть весточку.

— Ну нет уж, пусть не от меня.

— Но почему? — Опешила Йерсена. Она не ждала столь резкого и однозначного отказа.

— Потому что баба друга может и не стоит, только я теперь не стану притворяться, будто мне охота разбираться в том дерьме, что вечно происходит в их семье, уволь.

Она не знала, почему ее это задело, но задело сильно.

— А он… сильно злился из-за Вельги? Ну, или грустил?..

— А мне откуда знать?

— А ты не спрашивал? Не видел?

— Нет.

И ей вдруг пришла в голову нелепая и дикая догадка.

— Но он знает ведь о ней?

На это Содрехт лишь повел плечами, а Йер только и могла, что силиться отделаться от вязкой горечи, какой невыносимо отдавало его безразличие.

— Пошел-ка он, со всей его семейкой, а? — чуть мягче сказал Содрехт. — Что нам, не о чем, кроме него, поговорить?

И Йер кивнула, хоть и не могла отделаться от смутно ноющей досады.

— Расскажешь, как здесь?

Они сели на поленца у небрежно собранной перегородки, на какую кто-то вывесил чепрак сушиться, Содрехт сбегал до шатра за выпивкой, вернулся с парой кружек пива и напутствием “вина здесь не бери — одно дерьмо”, и взялся за рассказ.

Сказал, что лагерь неплохой — получше тех, в каких ему уже случалось побывать, но от наемников сплошные беды — то орут свои дурные песни, то напьются, то дерутся — только вот недавно одного забили насмерть, потому что слишком громко пел — за ними распускаются и остальные. На погоду жаловался: Полуостров в лучшем виде: сверху мокро, снизу грязно, посредине безобразно, и таков он был всегда, но что по осени, что по весне, в распутицу — особое паскудство. Говорил, что, слава Духам, хоть с едой здесь хорошо, особенно теперь, когда пришел обоз — тракт, укрепленный еще со времен Войн Духов, нынче весь во власти Ордена, и хоть еретики порою лезут, но по большей части уж хотя бы о жратве переживать не стоит, хотя у селян, какие не сбежали, брать почти что нечего.

Йер слушала пусть с интересом, но невольно ерзала. Все это замечательно, хотелось сказать ей, но это Линденау! — не какой-то там простой овраг возле какого-то простого замка. Но когда она спросила, Содрехт только и ответил:

— Срань весь этот Линденау. На сюда согнали, ждут неведомого чего… — он сплюнул. — То есть, ведомо, конечно, но так всяко не получится.

И взялся объяснять: болтают, будто приказали комтурство завоевать до снега, лучше даже до зимы, вот только с этой стороны и к замкам-то попробуй подойди. Он даже начал рисовать кривые кляксы: тут, мол, озеро, тут речки…

Йер получше него знала и про озеро на севере — большое и глубокое, в какое разливался Эрхлинд и в каком он оставлял немало своих вод — и про две вытекающие из него реки, гораздо меньшие и заливающие по весне лужок между двух замков, и про сами эти замки-побратимы: Майштен с Линденау.

Именно меж этих рек, но дальше к югу и стояла армия. От тракта балку отделяла топь, от замков — лысый, но густой лесок. Как Содрехт рассказал, холм вокруг Майштена теперь весь окружен болотом, путь через какое лишь один — по гати. Орден ее перекрыл, построил укрепление по эту сторону, но замок штурмовать не выходило. Болтали, будто бы еретики построили другую, тайную гать, и что перекрывали и ее. Еще говаривали про кулгринду, но ее попробуй отыщи… И оставалось только перекрыть ход лодок в Озерковой, чтобы им не подвозили продовольствия и гарнизон подох или же сдался.

С Линденау дело еще хуже: его с этой стороны почти что невозможно взять. Над Эрхлиндом