Тварь. Графские развалины - Виктор Павлович Точинов

Камуфляжный полувоенный костюм, обнаружившийся под плащом, в сочетании с пресловутым чехлом придавал человеку вид мирного рыболова, направившегося на пригородный водоем. Длинные волосы были тщательно спрятаны под кепи, тоже камуфляжной расцветки.

Человек обошел платформы поездов дальнего следования, и прямо по путям направился к тем, от которых отходили пригородные электрички. У толпившихся на перронах пассажиров его траектория никакого любопытства не вызвала — с той стороны появлялись многие “зайцы”, желающие обойти установленные на вокзале турникеты.

“Заяц”-рыболов неторопливо вошел в первый вагон электрички, отправлявшейся через две минуты (его безнадежно отставшие потенциальные преследователи только-только приступили к опросу свидетелей).

Электропоезд следовал до станции Вырица. Человек с чехлом для удочек планировал сойти раньше — в Павловске или Антропшино. Точных и подробных планов человек строить не любил, полагаясь на удачные экспромты.

Такие, как сегодня.

Едва ли, впрочем, Кеша Зиняков и его коллеги считали последний экспромт особо удачным, но их мнение человека в камуфляжном костюме не интересовало.

4.

За пятнадцать лет Спасовка изменилась — и сильно.

Раньше ее пятьсот с лишним дворов тянулись двумя рядами вдоль шоссе, соединявшего бывшие пригородные императорские резиденции — Павловск и Гатчину. Такая — двухрядная и длинная, около трех верст — планировка Спасовки повелась со времен императрицы Елизаветы Петровны. И пятнадцать лет назад оставалась примерно той же.

Теперь всё стало иначе.

Поодаль от шоссе — там, где раньше задворки плавно переходили в совхозные поля — поднялись и выросли новые двух- и трехэтажные дома. С дороги они были прекрасно видны, возвышаясь над куда менее высокими деревянными жилищами коренных спасовцев. Впрочем, кое-где и те домишки сменились добротными кирпичными особнячками — без объяснений Пашки Кравцов мог делать выводы: как у кого повернулась жизнь за пятнадцать лет, перевернувших страну вообще и Спасовку в частности. Кое-кого жизнь явно била без всякой жалости. Потому что встречались избы сгоревшие — но так и не восстановленные. Покривившиеся, покосившиеся, — натуральные Пизанские башни, подпертые еловыми лесинами, — и только потому не падающие... По-разному складывалась жизнь у людей в постсоветское время.

— Новые русские подселяются? — кивнул Кравцов на колоритный, под замок стилизованный особнячок поодаль от дороги.

— Нет, — сказал Паша сухо и неприязненно. — Не новые русские. В основном старые цыгане...

— Хорошо живут “люди нездешние”... — удивился Кравцов.

— Да самые здешние, коренные... — поморщился Козырь. — Вырицкие цыгане сюда перебрались, с Александровки некоторые... А “нездешние” — это таджики-люли. Те действительно бедствуют. Стоял их табор года два назад не так далеко. Знаешь, перед Царским Селом, если от Питера электричкой ехать, — платформа “21-й километр”? Вот там и стояли, где вдоль железки два ряда тополей растут — полоса снегозащитная. Натянули между ними веревки, стенки навесили, крыши, — из выброшенной пленки парниковой, тряпья разного... Нищета страшная, дети почти все больные, грязь, антисанитария...

— И что потом? — заинтересовался Кравцов. — Вселили их куда-нибудь?

— Как же... Подъехали как-то ночью три джипа да микроавтобус с ребятами стриженными, проорали в мегафон: “Съебывайте, пять минут на сборы!”. Потом пальбу начали. Из помповушек. Сначала-то пластиковой картечью... Но у цыган — у молодых — тоже пара-другая стволов имелась... В общем, форменная битва народов при Лейпциге получилась.

— А милиция что?

— Присутствовала, а как же... Едва цыгане свои дедовские пушки вытащили — саданули менты по ним из табельного на поражение. В общем, откочевал тот табор в неизвестном направлении, вместе с ранеными и убитыми. Лишь веревки между тополей остались да пара тряпок забытых.

— Зачем всё это? И за что?

— Ну как же... Подворовывали по окрестностям, понятное дело. Пойдешь воровать, когда дети с голоду дохнут, куда денешься. А совсем неподалеку, на 21-м километре, поселок новорусский отгрохали — зачем им такие соседи. Ну и...

— А ты себя новороссом не считаешь? — спросил вдруг Кравцов.

— Какой же я “новый”? — искренне удивился Паша. — Здесь и отец мой, и деды, и прадеды жили — и когда-то вполне справными хозяевами были, едва от раскулачивания спаслись... Просто всё и всегда на круги своя возвращается, только и всего.

Кравцов в очередной раз удивился — теперь уже не так сильно. “Битва народов”, “на круги своя”... Всё меняется, и Пашка-Козырь тоже.

5.

— А это что? — спросил Кравцов. Они с Пашей почти закончили ностальгический вояж, и возвращались обратно, к “Графской Славянке”. Но когда полчаса назад ехали к дальнему концу Спасовки — водную гладь, сейчас привлекшую его внимание, Кравцов не заметил.

Пятнадцать лет назад небольшого, почти идеально круглого озера не было. В этом Кравцов не сомневался. Мальчишками они обследовали все до единого местные водоемы.

— Озеро-то? Кстати, это действительно интересно... Давай подъедем... — Паша свернул с шоссе на грунтовую дорожку — она и ей подобные, разделявшие подворья и уходившие в сторону полей, издавна именовались спасовцами “прогонами”.

Озеро и вправду оказалось любопытным. Даже не столько само оно — достаточно заурядное, не более четырехсот метров в диаметре, разве что берега слишком ровные — ни бухточки, ни заливчика, ни зарослей камыша. Но больше привлекала внимание окружавшая озерцо почти по урезу воды сплошная ограда из подернутой ржавчиной металлической сетки. По верху ограды змеилась колючая проволока — тоже ржавая. Фортецию украшали многочисленные плакаты: “ЛОВИТЬ РЫБУ ЗАПРЕЩЕНО!”, “КУПАТЬСЯ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕНО!”, “ПОДХОДИТЬ К ВОДЕ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ!” И еще что-то, полустершимся мелким шрифтом, — про штрафы и прочие санкции.

— И что всё это значит? — спросил Кравцов, выйдя из “сааба”.

— Природная аномалия, осложненная катаклизмом, — сказал Пашка, тоже выйдя из машины и закуривая. Кравцов отметил, что это первая сигарета почти за четыре часа, причем “суперлайтовая” — это у Козыря-то, в оные времена не выпускавшего из зубов то “Приму”, то “Беломор”...

— И что у вас тут стряслось?

— Карстовый провал. Ухнуло в одночасье.

— Тут ведь вроде дом стоял какой-то...

— Дед Яков жил. Всё подворье затонуло. Кое-что, правда, всплыло, — доски, бревна... Сам-то дед к тому времени умер, внук его все унаследовал, из городских. Да не долго владел. Ученые, кстати, говорят: для наших мест — уникальный случай. Якобы под кембрийскими глинами не может быть больших полостей — в теории. Наш водоемчик — на такой почве — единственный в Европе, между прочим. Вроде в Америке есть еще два похожих — и всё.

— Отчего же этот забор? Почему интуристы не роятся, фотоаппаратами не щелкают?

— Знаешь,