Тварь. Графские развалины - Виктор Павлович Точинов

Кравцов: окончил институт, работал в оборонном НИИ — зарплата маленькая, перспективы туманные; ездил в командировки на объект в Казахстан — там уговорили послужить по контракту, звание лейтенанта после военной кафедры у него имелось; просидел на “точке” четыре года, делал то же, что и на гражданке, но получал куда больше — за должность, за звание, пайковые, за пустынность и безводность, за повышенное излучение гигантского суперрадара, за что-то еще... Козырь поинтересовался: а как это излучение на будущее потомство влияет? С потомством всё в порядке, сказал Кравцов, — двое, мальчик и девочка, вполне нормальные и здоровые... При этих словах он помрачнел, и Пашка это заметил. Там же, на службе, начал и писать, продолжил Кравцов, в основном от скуки, кроме пьянки да блядохода развлечений никаких не было... Писалось медленно, тяжко, теперь смешно читать те опусы. Потом уволился в запас — тоска заела, с двух сторон соленое озеро, с двух других — колючая проволока, а за ней пустыня, и так год за годом. На гражданке попробовал себя в бизнесе, вроде получалось, но писать хотелось всё сильнее и сильнее... Пошел на литературные курсы к одному известному писателю... — Кравцов назвал фамилию Мэтра, и Пашка закивал: знаю, знаю... Через пару лет слепил из нескольких своих повестей забойный романчик, отправил в издательство — не “самотеком”, понятно, кое-какие знакомства в тех кругах уже наработал, спасибо покойному Мэтру... Он умер? — удивился Козырь. Недавно вроде новая книжка вышла... Да, умер, — снова помрачнел Кравцов. А книжка — ерунда, Мэтр их строчил со скоростью швейной машинки, еще года три выходить будут; или дольше — если наймут пару литературных негров под известное имя. Посмертные, мол, рукописи... В общем, роман Кравцова приняли, — и всё завертелось.

Звучит как повесть со счастливым концом, сказал Пашка. Но что-то вид у тебя, дорогой друг, не счастливый. Даже наоборот. Словно за спиной у тебя что-то страшное, и оглядываться совсем не хочется...

Он, Козырь, всегда, с детских лет, отличался какой-то интуитивной проницательностью.

Кравцов медленно и сжато рассказал о Ларисе. О блондинке с синими глазами — ее он не разлюбил за десять лет брака и именно ей посвящал свои книги. Она тоже любила Кравцова, а еще — машины, риск и скорость, и судьба ей благоволила... Но этой зимой Ларисе не повезло — в первый и последний раз. Одна огромная несправедливая компенсация за все былые удачи... И Кравцов остался вдовцом с двумя детьми. Дети сейчас у тещи, и он оказался на положении субботнего папы, надеется, что ненадолго — но пока что писать и приглядывать за двумя ребятишками одновременно не получается... Вот чуть подрастет старшая... Ладно хоть живут рядом, в трех остановках... А вообще он серьезно подумывает о том, чтобы найти на лето место егеря — есть же в области пустующие кордоны — хочет вырваться из квартиры, где буквально все напоминает о Ларисе. Плохо там отчего-то пишется... Да и зарплата егерская не помешает. В нашей стране профессиональный писатель может сносно прожить на гонорары не от изданий, а от переизданий, — а до этого Кравцову пока далеко...

Правдой это было отчасти. В городской его квартире писалось не просто плохо. Вообще никак.

Пашка задумался. Потом начал издалека: помнишь развалины в Спасовке? На горе, за Торпедовским прудом? Кравцов кивнул. Знаешь, что там было? Кравцов покачал головой. В детстве как-то не интересовался — графские развалины, и всё. Дети вообще не страдают любопытством к некоторым вещам. Хотя и обожают совать нос во все дыры — в том числе и в пресловутые руины, зачастую становившиеся в минувшие годы местом опасных игр их с Пашкой компании. Такой вот парадокс.

Козырь стал объяснять с гордостью человека, недавно приобщившегося к новым и несколько чуждым для себя знаниям — и торопящегося ими поделиться. Развалины, оказывается, — исторический памятник. Загородный особняк графини Самойловой, возведенный в 1831 году по проекту Александра Брюллова — брата известного живописца, того самого, что написал “Последний день Помпеи”...

Кравцов слушал с удивлением. По его воспоминаниям, интересом к истории и архитектуре Пашка не отличался.

Козырь продолжал: в войну дворец разрушили. Сам помнишь, что уцелело, — покореженные стены, ни одного целого перекрытия. А сейчас запущен проект по восстановлению “Графской Славянки” в виде туристического комплекса. С привлечением иностранного капитала. И раскручивает его с российской стороны не кто иной, как Павел Филиппович Ермаков. Проще говоря — Пашка-Козырь. И есть у куратора проекта интересное предложение к писателю Кравцову. Потому что на лесном кордоне — потаскав воды, да порубив дрова, да справив кучу других дел по хозяйству (это не считая прямых обязанностей) — время для писательства не больно-то выкроишь.

Вот так все и началось.

3.

В то же солнечное утро, когда Пашка-Козырь вводил Кравцова в служебные обязанности, сержант милиции Кеша Зиняков пребывал в настроении самом пакостном.

Его не радовал ясный день, встающий над северной столицей, раздражала толчея питерских улиц — особенно мерзкая после тихого провинциального Себежа, откуда Кеша прибыл три дня назад в составе сводного отряда псковской милиции.

Но особенно недовольство Зинякова вызывал покойный император Петр Первый. Того вообще многие не любили, — как современники, так и их потомки: и казнимые стрельцы, и притесняемые раскольники, и обличающие тлетворное влияние Европы славянофилы, и чокнутый профессор Буровский, и даже буревестник контрреволюции — писатель Солженицын.

У Кеши претензия к Петру имелась одна, но глобальная. На хрена царь-реформатор заложил столицу тут, на невских болотах? Мог бы и в Москве поцарствовать. На худой конец, мог бы затеять дурацкую стройку лет на тридцать позже. Тогда Кеша уж точно не попал бы на идиотское трехсотлетие, неизвестно для кого задуманное — скорее всего, для гостей из пресловутой Европы, в которую император пытался проникнуть методом вора-форточника...

До кульминации торжеств оставалась неделя.

Значит, еще целую неделю четыре курируемых Кешей уличных торговца в Себеже будут выплачивать небольшую, но ежедневную дань непонятно кому, а то и попросту прикарманивать. И целую неделю осаду сердца красивой девушки с гордым именем Аэлита будет единолично вести Кешин лучший друг и злейший конкурент в амурных делах — сержант Вася Сиротин, капризом то ли судьбы, то ли начальства не угодивший в питерскую командировку.

Конечно, уличных торговцев и красивых девушек здесь тоже хватало. Но за первыми, обоснованно считал Кеша, уж кто-нибудь да надзирает. А на вторых Зиняков только посматривал издалека с провинциальной робостью...

В общем, он шел по своей зоне ответственности — небольшой