Хродир Две Секиры - Егор Большаков

– Продолжи свою мысль, – мягко попросил колдун.

– Что сила появилась у Хродира благодаря твоей песне, – сказала Хелена тем тоном, каким дети делятся своими открытиями, – так я что… была права? Хродир получил имя «Две Секиры»… благодаря тебе?

Востен развёл руками – будто готов сказать нечто, само собой очевидное.

– Да не то, чтобы мне, – сказал мудрец с нажимом на последнее слово, – я тут, можно сказать, только помог.

Хелена облизнула губы.

– Помог кому? – спросила она, мельком взглянув на Фертейю. Жена рикса сидела, застыв в напряжении – она не присутствовала на поле у Утганова Холма, и ей сейчас приходилось мысленно представлять случившееся в бою по рассказам мужа и свидетелей, слушая при этом сложные пояснения Востена.

– Нам, – пожал плечами Востен, – без вмешательства мы бы не победили.

Фертейя напряженно спросила:

– Чьего вмешательства? – она немного подалась вперед, – Востен, ты что-то не то говоришь. Как понимать твои слова о том, что «сила не твоя»? Как понимать твое «нам», если я просто вижу, что ты хотел что-то иное сказать? Кому ты помог помимо нас?

Востен покачал головой, а затем опустил взгляд.

– Хорошо, – плечи колдуна опустились, – я расскажу, как есть. Но обещайте мне, что не будете требовать от меня повторения той же песни по первому же вашему желанию.

Присутствующие переглянулись. Недоуменный взгляд Фертейи встретился с заинтересованным взглядом Ремула и напряженным Хелены.

– Ты говори, – сказал Ремул, – обещание я тебе дам, как старший среди нас, но сначала расскажи, что хотел.

– Я присяду, – сказал колдун, и, дождавшись быстрого кивка Ремула – мол, не тяни – уселся на скамью у стены с дверью.

Хелена сложила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку.

– Как я уже говорил, – сказал Востен, – начать следует с легенды. Ремул, скажи мне, вы, ферраны, знаете то, что у нашего Сегвара – то есть вашего Мареса – есть сыновья?

Ремул удивленно развёл руками и помотал головой:

– Я не пойму, к чему твой вопрос, – сказал ферран, – но если это важно, то да, у Мареса есть дети. Двое от его божественной жены – дочь и сын, и как минимум четверо от смертных женщин. Божественные – это Ярость, старшая дочь, и Храбрость, младший сын, а смертных я не помню.

– Так вот, – сказал Востен, – таветы тоже знают, что у Сегвара есть два ребенка. Только не Ярость и Храбрость, а два сына – Красный и Белый. Еще говорят, что у Него есть дочь – Чёрная, но это сейчас не столь важно.

Хелена помотала головой:

– И что? – спросила таветка, – какое это отношение имеет к Хродиру? И я, и Фертейя знаем о детях Сегвара, и…

– С двумя секирами был не Хродир, – перебил Востен, и, увидев эффект своих слов – раскрытый рот Фертейи, скепсис Хелены и нескрываемый интерес Ремула, выдержал недолгую паузу и продолжил, – это был Красный в теле Хродира. Моя песня помогла Ему – Сыну Сегвара – временно вселиться в нашего рикса, а, как вы все понимаете, противостоять такой силе не мог никто из смертных – даже если их целая марегская дружина.

Востен замолчал, и Ремул немедленно произнес:

– Востен, я не совсем понимаю, – ферран нахмурился, – кто такой Красный, чем он отличен от Белого, почему они Красный и Белый, и как сын Сегвара вселился в Хродира?

Колдун усмехнулся:

– Ты так часто говоришь, что ты – тавет, что я забываю о твоем происхождении, – сказал Востен, – хорошо, слушай то, что знакомо каждому тавету. Все три ребенка Сегвара – божественного происхождения, но от разных Богинь. Красный – это старший сын Сегвара. Красный – это ярость битвы, это боевое безумие, исступление, сила в чистом виде, сметающая всё на своем пути. Мать Красного – это дочь Хитейра, Буря, и сын ее унаследовал бурный нрав. Красного изображают с секирой в одной руке и рогом в другой – звук этого рога лишает воинов разума и наполняет их жаждой крови врагов; этот звук – это Песнь Битвы, которую иногда слышат даже ваши, ферранские, жрецы. Белый же, второй сын Сегвара – это мудрость полководца, холодное спокойствие, боевой расчет, воинское умение. Мать Белого – это дочь Нотара, Мысль, и сын ее унаследовал то, что зовётся мастерством войны. Белого изображают с мечом и щитом – он знает, и как напасть, и как защититься. Ты, Ремул, сам того не знаешь, но несешь метку Белого – ты не один такой, все умелые командиры несут Его метку.

Востен замолчал, переводя дух после длинной речи, и Ремул тут же спросил:

– А Черная?

Колдун усмехнулся.

– О ней стараются не говорить, – сказал он, – что Красный, что Белый – благородные воины, а вот Черная – это другое, хоть и их сестра по отцу. Черная – это младший ребенок Сегвара, ее мать – сама Смерть. Да-да, Сегвар настолько силен и храбр, что является единственным существом, посмевшим водить шашни с самой Смертью и выжить после этого, что, впрочем, неудивительно, ибо смерть – вечная спутница войны. Черной неважно, кто храбр и кто умен, она не дарует ни силу, ни умение; она дарует лишь жестокость. Черная – это боль, агония, мучения. Лично я не видел ни одного человека, посвященного Черной, но говорят, что это страшные люди – им нравится не столько сражаться, сколько приносить боль и страдания, и в бою они не убивают, а смертельно ранят, заставляя врага испытывать длительную агонию. Черную изображают с шипастой ветвью в правой руке и с пустой левой рукой – ибо она не даст ничего, кроме мучений.

Востен закончил, и наступившую тишину нарушало лишь жужжание мухи у окна.

– И при чем тут Хродир и две секиры? – помотал головой Ремул, – всё равно не понимаю.

Востен почесал нос.

– Ты же патриций? – спросил он, – и в юности стихи писал, скорее всего?

Ремул улыбнулся и опустил взгляд.

– Было дело, – сказал ферран, – про некоторые из них, кстати, весьма положительно отзывались именитые поэты Ферры.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул колдун, – а ты никогда не замечал, что иногда, когда пишешь стихи, они начинают приходить сами собой, будто бы без твоего