Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача - Григорий Нарек

– Зайди к ней, посмотри, какая разница.

Стекла очков были чисты, маска слегка колыхалась – я, разумеется, не видел, но догадывался, что Валентино широко улыбается.

Да, женщина преобразилась. Это был совершенно другой человек. Ее доброе, спокойное лицо, казалось, не просто отражает солнечные лучи, но усиливает их яркий блеск.

– Как ты?

– Ой, доктор… Я так боялась. Мне действительно было нечем дышать. Когда температура уходила за 39, наступал полный кошмар. А сейчас – небо и земля.

Пульсоксиметр показывал 99 %. На КТ пневмония тоже отступила. Кислород уже отключили. Отлично.

Банальный вопрос: что такое счастье? Когда у тебя много денег? А если легкие съела пневмония? Когда ты здоров? А если есть нечего? Когда ты сыт и здоров, или даже так: богат и здоров? А если одиночество гложет? И т. д., и т. п. Я понял, что счастье – не длительное состояние, а те краткие мгновения, когда тебе абсолютно ничего не надо. Вообще ничего! Вот сейчас мы оба были совершенно счастливы. Ни она, ни я в эту минуту больше ни в чем не нуждались.

Сегодня, похоже, будет жарко. Изрядно припекает на улице, да и в самой клинике душновато. Я смог починить свою маску, нижний замок которой забарахлил во время прошлого дежурства. И Никола тоже. Позже мы заметили, что почти у всех начали портиться именно нижние замки.

Поступили новые больные. Один пациент выписывался. После начала работы нашего отделения, которое вообще-то считается отделением для тяжелых больных, мы вылечили двадцать человек. Я готовил очередную выписку и снова погрузился в цифры. У выздоровевшего пациента при поступлении объем поражения легких – 56 %. Через два дня поднимается до 100 %, далее снова опускается до 60 %, – а сейчас всё в норме, и мы, довольные им и собой, отправляем его домой. Что такое 100 % поражения? Полное воспаление ткани легких – оно дает ощущение тонущего человека, который захлебывается водой.

Выписался и физик. Я его не забуду, но сам у него в памяти не останусь – ведь я был для него время от времени появляющимися в поле зрения парой глаз за очками и приклеенным к моему костюму кусочком скотча с надписью: «доктор такой-то».

Прошло два часа дежурства, и в красной зоне началась настоящая жара. В герметично оклеенном противовирусном костюме и под маской, которая существенно затрудняет дыхание, – особенно если дело идет о счастливом обладателе такого носа, как у меня, – было очень неуютно. На улице только 22 градуса тепла, но средняя нормальная температура тела – 36,6, а возможность теплообмена исключена. Надо поддерживать мыслительную деятельность, а то, что два часа назад было мозгом, теперь больше похоже на гамбургер. Что дальше? Через пару недель начнется тридцатиградусная, если не больше, жара, – но больные по-прежнему будут болеть, а врачи будут работать. Противочумный костюм станет не столько средством защиты, сколько инструментом самоубийцы. Лучше об этом не думать…

Сегодня мы еще и забрали к себе больного из отделения реанимации, где ребята продолжили творить чудеса медицины. Он был экстубирован после полутора недель нахождения между здесь и «никто-не-знает-где». Подойдя к нему для первичного осмотра, я заметил небольшую рану с подсохшей корочкой. То был след от трахеостомы – микрооперации, во время которой делают разрез на шее и подключают больного к ИВЛ через трахею. Вид этой ранки говорил о том, что он пролежал на ИВЛ не менее десяти дней. Корка на ней показывала, что прошло еще дней пять после экстубирования (судебно-медицинский эксперт во мне никогда не умирал, лишь уволился по собственному желанию).

– Как вы себя чувствуете?

Этот стандартный вопрос в данном случае звучал не совсем обычно, ведь я задал его человеку, который только что вернулся оттуда.

– Хорошо, доктор. Никогда не думал, что сидеть вертикально – такое счастье.

– Понимаю, – солгал я, уже обрабатывая шею счастливца.

Во время этого дежурства меня преследовали два ощущения. С одной стороны, сегодня был необычайно радостный день. Еще бы: мы готовили к выписке молодую маму, физика, приняли в отделение пациента после дюжины с лишним дней на трубе, и – самое главное для меня – Витторио вернулся. Он вернулся! Когда я зашел к нему, он не просто был в сознании, но уже ворчал, что его не переводят в отделение для менее тяжелых больных. (Хороший знак: гнев всегда лучше, чем отчаяние.) С другой стороны, в моей адски раскаленной маске, видимо – так мне, во всяком случае, казалось, – застряла какая-то ворсинка или перышко. При каждом вдохе верхнюю губу щекотала невесомая, но ясно ощутимая хрень (иначе не скажешь), словно проверяя мою выдержку и терпеливость. Я не поддался соблазну выкинуть респиратор в окно и как следует почесать губу. Но это не значит, что я соблазна не испытывал. При каждом вдохе я пытался думать о детях и жене, о пациентах, которые завтра собирались домой. Помогало? Если бы! И эта мука должна была продолжаться еще четыре часа.

А ведь мама мне говорила: стань пианистом…

21. Ура!

Пришли результаты тестирования медиков на наличие антител к вирусу. У меня, Валентино Васкони, Андреа Чубелли и Андреа Галлисто антитела в крови есть. Про остальных пока не знаю, но часть близких друзей и коллег уже в относительной безопасности. Открываю бутылку кьянти! Завтра снова дежурить. По-моему, скоро сотрудники начнут испытывать психологические проблемы; такой режим очень сильно выматывает. Хотя всё познается в сравнении: многие мои друзья из других клиник дежурят гораздо чаще. Надо отдать должное коллегам, которые грамотно организовали нашу работу. У нас даже есть резерв врачей и сестер – на тот случай, если кого-то из действующей армии заденет осколком.

В первый день после дежурства только ешь и спишь. А во второй – ешь, спишь и смотришь телевизор. Потом – снова дежурить. Как же мы все, хирурги, соскучились по операционным! Зато у нас есть антитела, прекрасная новость. Отсюда не следует, что теперь можно работать без маски и защиты, да никто нам и не позволит. Но теперь мы знаем, что между нами и вирусом, помимо уже имеющейся защиты, есть еще один слой, внутри нас.

22. Весенние голоса

Мы с Николой снова в зоне. На сей раз я допустил грубейшую ошибку: поменял маску, но при этом забыл обработать изнутри антифогом очки типа лыжных, с непрямой вентиляцией. В результате через двадцать минут нахождения в зоне визор очков полностью запотел. Удивительная вещь: мне довелось