Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

массовик-политработник. Хорошо разбирается в политике. Видит много несправедливостей, но он бесхарактерный, среди командования считается провинившимся, т. к. страдает запоем, многого боится и не пользуется авторитетом в офицерской среде. Любил и ценил меня, часто беседуя со мной по душам. Всегда поддерживал меня хлебом. Очень хотел, чтобы я остался, и даже ходатайствовал об этом перед военным командованием. Обиделся, что я ушел.

На вид старый, поседевший, с осунувшимся лицом, на котором выдаются скулы, сгорбившийся. При первой встрече со мной, будучи изрядно пьяным, важничал и не понравился мне. Потом относился ко мне очень хорошо, помогал мне практически, мы с ним тянули всю политмассовую работу. Он долго будет грустить обо мне. Искренно хотел, чтобы меня продвинули.

Лейтенант Суханов. Совершенно лысый пожилой человек. До войны был преподавателем-мастером в ФЗО. Теперь командир взвода, бывший парторг батальона. Порядочный хвастун. Хитрый и нечестный человек. Говорит как проповедник, с напускной ласковостью и добротой. Всех называет «дорогуша», в самом деле злой и недобрый человек, стремящийся выгородить себя и свалить вину на другого. Мне помнится один проект его резолюции по росту парторганизации, где он стремился все свалить на меня, а самому выйти непорочным ангелом. Не прошла эта резолюция. Поддержали мои, а не его формулировки.

Старший лейтенант Федоров, заместитель комбата по строевой части. Лет тридцати, высокий и напоминающий своей фигурой осу человек. В характере у него тоже что-то осиное. Он кричит на всех, вечно распекает, гоняет, преследует. Всю войну провоевал в запасном полку и выслуживается дальше, боится, чтобы не услали на фронт. Приверженец муштры, бессердечный, злопамятный человек. Упорный и волевой. В батальоне все командование, в т. ч. комбат, под его влиянием. Не образован, груб. Говорит неграмотно, пишет еще неграмотней, но свои мнения навязывает, диктует. Вечно разыскивает и старается найти недостатки. Роется за шкафами, за перегородками, выискивает пыль, окурки. Выжил старшину, не дает жизни сержантскому составу, угнетает бойцов. Ужасно любит приказывать, не терпит противоречий. Порядочный пьяница и бабник, но делает это тайком. Приспособил старшего сержанта Ромашева, который «занимает» у своих бойцов деньги, покупает водку и снабжает ею Федорова. Деньги, конечно, не возвращаются.

Доказывает майору Баранову, что он старше его, т. к. он заместитель по строевой части. Ужасно властолюбивый человечек. Майор Баранов боится его и органически не переваривает.

30 мая 1944 г.

Все эти дни дежурил у телефона, ночью по 3 часа, читал и писал письма. Завтра еду в Волосово на узел связи.

Итальянский фронт: союзники находятся в 16 км от Рима. Удары по немецким городам усиливаются. Летают бомбить за 2500 км. На наших фронтах стычки местного характера.

Сегодня хороший день. Сейчас вечер – 8 часов. Открыл окно, в которое вливается вечерняя прохлада и запах цветущей черемухи, которую до этого я видел лет 20 тому назад, на родине, в Белополье. На Кавказе и на Кубани черемухи не встречал.

31 мая 1944 г.

Пасмурное туманное утро. Прохладно. Как-то грустно. Мы спим здесь на полу на тулупах. В них, оказывается, до черта вшей. У меня горит все тело, и чувство гадливости.

Вчера вечером, когда я уже лег спать, меня вызвали к командиру роты и назначили в комиссию по снятию остатков в кладовой. Мы занимались этим делом до 12 ч. ночи – врач, старшина, я и кладовщик.

Не удалось целиком прослушать последние известия. Но севернее Ясс немцы крупными силами потеснили наши части.

Из письма Т. А. и Лиде:

Сейчас я дежурю у телефона. Это позволяет мне писать письма, читать Кронина «Цитадель» или Стендаля «Пармский монастырь» и смотреть в окно, где я вижу цветущую белую черемуху.

Справа величественные руины разрушенного немцами царского дворца и великолепный, но запущенный за годы войны огромный парк с озерами и каналами, где стоит, как привидение, бронзовая фигура сохраненного немцами курносого Павла I.

На столе у меня лежит пучок незабудок, которых много и на улице, и во дворе, и в саду, а тем более в парке. Эти цветочки обладают тонким запахом и напоминают мне мою родину и детство. На Украине незабудки росли возле речки, где я, ловя рыбу, всегда рвал пучок незабудок и приносил их домой, неотрывно глядя на эти маленькие голубые цветочки.

Я всегда любил цветы, а во время войны как-то особенно сильно реагирую на всё связанное с природой, потому что она неистребима и прекрасна, несмотря на все ужасы. Она облагораживает огрубевшие и очерствевшие сердца и души людей и напоминает, что настанет конец кровопролитиям, и люди будут стремиться быть лучше, ласковей и нежней, чем до войны. Они станут дороже ценить и жизнь, и дружбу, и людей, и замечательную русскую землю, и природу, которые были отвоеваны простыми русскими людьми ценою собственной крови, страданий, изнурительного труда, лишений и голода.

2 июня 1944 г.

Лето, называется. Сегодня с часу ночи и до 8 утра я стоял часовым и ужасно мерз. Я очень жалею, что не смог припрятать стеганку, чтобы не видел старшина. Она очень была бы кстати. На ногах у меня шерстяные портянки. Однако ноги замерзли, как зимой.

Итак, я в Волосово. Приехал вчера в 2 часа ночи. Здесь небольшой узел. Нас всего 13 человек. Еще нет лейтенанта, и я не знаю, чем именно буду заниматься. Вероятно, тем же, что остальные. Они стоят часовыми, дежурят у телефона и коммутатора, работают на линии, выполняют хозяйственные работы и помогают населению вспахивать огороды, т. к. у нас есть лошадь. Такая работа выгодна для нас. Мы получаем натурой за нее – молоком, картошкой. Благодаря этому питание здесь значительно лучше, чем в Гатчине.

Живем мы в двух комнатах. Там, где живу я, со мной четверо. Вчера я ездил в соседнюю пустующую деревню разыскивать себе койку. Коек много, но все они поломаны немцами. Я остановился на остове кушетки, которая была когда-то обита хорошим ковром. Остов представлял раму с проволочным дном, углублением для матраца и имел 3 ножки. Я ножку приделал, дно застелил фанерой, в углубление положил сена, сверху овсяной соломы, затем распустил 2 немецких бумажных мешка, выстирал их, оббил ими свою кушетку. Получилось замечательно. У изголовья прибил дощечку, оббил ее кусочком оставшегося ковра, а сверху положил подушку-сиденье, вероятно, с фаэтона, синего, как на биллиарде, сукна. Сверху кладу свою маленькую подушечку. Получается хорошо.

Над изголовьем кушетки я возился целый день. В комнате просторно. Стол мы сделали из фанеры. Ящик для хлеба достал в той же деревне. Было