Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

При чтении «Опытов» в 1884 г. сдержанный взгляд писателя (загнутые уголки, не более) на суть исследуемой Монтенем темы «человек и его роль в государстве» вполне понятен — многое предстояло осмыслить и объяснить. Однако оба мыслителя оказались союзниками в главном: личные амбиции не могут быть выше нравственных принципов, никакие перемены в обществе нельзя совершать путем «зла и ужасов», разжиганием гражданских войн.

К этому времени Толстой уже твердо знал, что путь исцеления человечества лежит через «непротивление злу насилием» — такова, по его убеждению, воля Божественного Провидения. Путь этот виделся тернистым, и лучшим помощником человека в противостоянии злу и насилию должна была стать педагогика. Поэтому с особой тщательностью Толстой вчитывался в тексты педагогических глав «Опытов»: в I томе — XXV глава «О педантизме», XXVI глава «О воспитании детей», в III томе — ХХХVII глава «О сходстве детей с родителями».

Монтень сообщал, что в детстве «нередко досадовал на то, что в итальянских комедиях педанты (так во многих европейских странах называли учителя. — В.Р.) — неизменно шуты», сообщал также о том, что «большого почета и уважения» не вызывали и магистры (учителя средневековья. — В.Р.). С годами досада сменилась негодованием на тех, кто был призван образовывать и воспитывать детей и юношество. Монтень, высмеивая и бичуя пороки современного образования, предлагал пути выхода из педагогического тупика.

Толстой читал Монтеня и раньше, но теперь, в 1880-х годах, он более тщательно подошел к педагогическим откровениям великого предшественника и почувствовал их духовную близость и важность для становления педагогики духовного роста.

Толстой был в восторге от того, как Монтень крушил основы схоластического образования. Тому свидетельства — отчеркивание на полях и подчеркивание отдельных строк на страницах «Опытов».

От ума к горю от ума

Отчерк Толстого на полях страницы монтеневского текста:

«Чтобы вместить в себя столько чужих мозгов, и, к тому же, таких великих и мощных, необходимо (как выразилась о ком-то одна девица, первая среди наших принцесс), чтобы собственный мозг потеснился, съежился и сократился в объеме. Я готов утверждать, что подобно тому, как растения чахнут от чрезмерного обилия влаги, а светильники — от обилия масла, так и ум человеческий при чрезмерных занятиях и обилии знаний, загроможденный и подавленный их бесконечным разнообразием, теряет способность разобраться в этом нагромождении и под бременем непосильного груза сгибается и увядает» (1802, 1, 139 / Кн. 1, 125).

Оттолкнувшись от общепринятых клише-штампов типа «Так говорит Цицерон», «таково учение Платона о нравственности», «вот подлинные слова Аристотеля», Монтень, обратился к современникам, вопрошая:

«Ну, а мы-то сами, что мы скажем от своего имени? Каковы наши собственные суждения? Каковы наши поступки?»

И далее напомнил историю с римским богачом, который, не считаясь с затратами, собрал в своем доме «сведущих в различных науках людей», призванных за него говорить умные речи. Монтень привел примеры торжества глупости богача и подобных ему людей, и Толстому это не могло не понравиться. Он отчеркнул несколько строк на полях, выразив тем самым свою солидарность с сатирой Монтеня:

«…он (римский богач. — В.Р.) постоянно держал их подле себя, чтобы в случае, если речь зайдет о том или другом предмете, один мог выступить вместо него с каким-нибудь рассуждением, другой — прочесть стих из Гомера, словом, каждый по своей части. Он полагал, что эти знания являются его личною собственностью, раз они находятся в головах принадлежащих ему людей.

Совершенно так же поступают и те, ученость которых заключена в их роскошных библиотеках.

„Я знаю одного такого человека: когда я спрашиваю его о чем-нибудь, хотя бы хорошо ему известном, он немедленно требует книгу, чтобы отыскать в ней нужный ответ? и он никогда не решится сказать, что у него на заду завелась парша, пока не справится в своем лексиконе, что собственно значит зад и что значит парша“» (1802, 1, 144 / Кн. 1, 128).

Отчерком на полях Толстой отметил и тот фрагмент, в котором Монтень противопоставил забитость головы «всевозможными знаниями» знанию, основанному на разуме и добродетели. Последний аспект мысли Монтеня Толстому был дорог, и он выделил его особо:

«И, в самом деле, заботы и издержки наших отцов не преследуют другой цели, как только забить нашу голову всевозможными знаниями; что до разума и добродетели, то о них почти и не помышляют (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.). Крикните нашей толпе о ком-нибудь из мимоидущих: „Это ученейший муж!“, и о другом: „Это человек, исполненный добродетели!“ — и она не преминет обратить свои взоры и свое уважение к первому. А следовало бы, чтобы еще кто-нибудь крикнул: „О, тупые головы! Мы постоянно спрашиваем: знает ли такой-то человек греческий или латынь? Пишет ли он стихами или прозой? Но стал ли он от этого лучше и умнее, — что, конечно, самое главное, — этим мы интересуемся меньше всего“» (1802, 1, 142 / Кн. 1, 127).

А далее следовала мысль, которую Толстой подчеркнул и которую в дальнейшем часто рекомендовал своим современникам:

«А между тем, надо стараться выяснить — не кто знает больше, а кто знает лучше» (1802, 1, 142 / Кн. 1, 127).

«Ложный и губительный способ»,

при котором «ни ученики, ни сами учителя не становятся от этого мудрее, хотя и приобретают ученость» (Кн. 1, 127).

Фрагмент текста, отчеркнутый на полях Толстым:

«вот он (ученик. — В.Р.) возвращается после пятнадцати или шестнадцати лет занятий; найдется ли еще кто-нибудь, столь же неприспособленный к практической деятельности? От своей латыни и своего греческого он стал надменнее и самоуверенней, чем был прежде, покидая родительский кров, — вот и все его приобретения. Ему полагалось бы прийти с душой наполненной, а он приходит с разбухшею; ей надо было бы возвеличиться, а она у него только раздулась.

Наши учителя, подобно своим братьям-софистам, о которых это же самое говорит Платон, среди всех прочих людей — те, которые обещают быть всех полезнее человечеству, на деле же, среди всех прочих людей — единственные, которые не только не совершенствуют отданной им в обработку вещи, как делают, например, каменщик или плотник, а, напротив, портят ее, и притом требуют, чтобы им заплатили за то, что они привели ее в еще худшее состояние (Подчеркнуто Толстым. — В.Р.).

Если бы у нас было принято правило, предложенное Протагором тем, кто у