Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

— Вишь его! — задумчиво проговорил один.

— И не оглянется! — прибавил другой.

— Ни разу-то, братцы, не оглянулся, бежит себе!

— А ты думал, благодарить воротится? — заметил третий.

— Знамо дело, воля! Волю почуял.

— Слобода, значит.

— И не видать уж, братцы…

— Чего стоять-то? Марш! — закричали конвойные; и все молча поплелись на работу» (41, 434–436).

Финальный текст из «Добровольного рабства» [от слов «Не оружие и не вооруженные люди — конные и пешие — защищают тиранов…» до слов «так и его телохранители таковы же, как и он»] Толстой включил в VIII главу статьи «Закон насилия и любви» (1908)[158].

В 1910 г. Толстой гостил в Кочетах у дочери Татьяны Львовны. Его страсть к чтению сказалась и здесь. С интересом он рассматривал книги в шкафах, после чего сообщил своему секретарю В. Ф. Булгакову:

«Говорил (Л. Н. Толстой. — В.Р.), что видел вчера в шкафу сына Михаила Сергеевича Сухотина стереотипное парижское издание французских классиков: Ла Боэси, Руссо и других — и соблазнился ими, начав читать.

— Интересно, что будут читать мои правнуки? — говорил Лев Николаевич. — В наше время был определенный круг классиков, и было известно, что нужно прочесть, чтобы быть образованным человеком. А теперь выпускается такая масса книг!»[159].

Из Дневника Л. Н. Толстого

5 мая 1910

«Опять сонливость, слабость мозга. Ничего не писал и не брался. Читал старинных французов: La Boеtie, Montaigne, Larochefoucauld[160]. Гулял. Не скажу, что на душе хорошо — сплю. Главное, нужно сознательное неделание. Отделался. Только не портить, доживая. А главное, жить только перед Богом, с Богом, Богом. Ложусь спать» (58, 44–45).

Из воспоминаний В. Ф. Булгакова

5 мая 1910

«Утром Лев Николаевич читал Ла Боэти „Добровольное рабство“ в подлиннике[161].

— Писатель 16-го века, а такой анархист, — произнес Лев Николаевич и прочел из предисловия страницы о покорении Киром Лидии, а затем мысль, которую он выписал себе в книжку, о том, что история (т. е. наука истории) скрывает правду[162].

— Как это верно! — воскликнул Лев Николаевич.

На мое замечание, что существует мнение, что произведения неискренне и представляют только упражнение в красноречии, Лев Николаевич заметил:

— Какой вздор! Это именно был юноша, еще не одуренный наукой и не уверовавший в правительство»[163].

Л. Н. Толстой. Фотография В. Г. Черткова. 1910 г.

Из Яснополянских записок Д. П. Маковицкого

5 мая 1910 г.

«Л. Н. за завтраком говорил, что читал Лабоэти. Предисловие (коммунара Вермореля. — В.Р.) хорошее. Он несколько изречений выписал — например, что история возвышает историю царей, а скрывает истинные подвиги народа.

— Потом, что при Генрихе III буржуазия подавила революцию, чтó она всегда делала, делает и будет делать. И что, — прибавил Лев Николаевич, — и у нас сделала»[164].

Таково последнее свидетельство о чтении Толстым сочинения «юноши», «еще не одуренного наукой».

Толстой был первым, кто раскрыл русскому читателю смысл и величие личности и творчества французского моралиста. Но трагизм состоял в том, что всё, что переводил Толстой из Ла Боэти, было запрещено в России, как и многие произведения самого писателя. По-настоящему имя Ла Боэти зазвучало в эпоху издания 90-томника Льва Толстого.

Благородная миссия свершилась, но и она в силу разных социально-политических причин не оказала должного воздействия на умы современных поколений. Идеи, высказанные обоими мыслителями, остались за бортом «почтенного общества». А добровольное рабство как пребывало, так и пребывает в фаворе, шествуя по городам и странам, смеясь над провозвестниками свободолюбия и добра.

Надо бы каждому из нас подумать о стыде и совести. Только так можно выдавить из себя раба…

«Опыты» Монтеня — вечный спутник Толстого. Встреча на перекрестке шести веков

Л. Н. Толстой. 1851 г.

Первое упоминание о Мишеле Монтене мы находим в повести Л. Толстого «Детство».

Описывая кругозор одного из героев произведения, князя Ивана Ивановича, автор отметил, что наряду с другими французскими писателями (Расином, Корнелем, Буало, Мольером) князь «…мог и любил часто цитировать… Монтеня…» (1, 54).

Шли последние месяцы жизни. Толстой ощущал себя крайне одиноким человеком. Все меньше оставалось сил для работы и чтения. Из большого числа любимых книг он выбрал лишь несколько, но самые дорогие его сердцу и разуму. Среди них — «Опыты» Монтеня.

5 мая 1910 г. он записал в свой Дневник:

«Опять сонливость, слабость мозга. Ничего не писал и не брался. Читал старинных французовъ: La Boеtie, Montaigne, Larochefoucauld[165]. Гулял. Не скажу, что на душе хорошо — сплю. Главное, нужно сознательное неделание. Отделался. Только не портить, доживая. А главное, жить только перед Богом, с Богом, Богом. Ложусь спать» (58, 44–45).

25 октября, за три дня до ухода из Ясной Поляны, Толстой в который раз открыл «Опыты», стал читать и не мог оторваться. В Дневнике записал:

«…Вечером читал Montaign’a» (58, 123).

28 октября, после ухода из Ясной Поляны, он попросил дочь Сашу выслать ему ряд книг: «Пришли мне или привези… начатые мною книги Montaigne[166], Николаев, 2-й том Достоевского, „Une vie“[167]» (82, 216).

Мишель Монтень

I. «Удивительный Монтень»

Книги Монтеня в Яснополянской библиотеке писателя

Мишель Монтень

Книги «удивительного», по определению самого писателя, Монтеня прошли через всю его жизнь. В беседе с французским журналистом Ж. Анри Бурдоном (март 1904 г.) он дал высокую оценку «Опытам» Монтеня:

«Я очень люблю вашего Монтеня, друга Ла Боэси: он обладал таким оригинальным, живым, гуманным умом, проявившимся в столь же чистом, искусном, богатом оттенками языке»[168].

Любовь эта была особой — строгой и сдержанной, как-то даже не похожей на толстовскую. Известно, если Толстому что-то нравилось, он мог говорить об этом постоянно, неоднократно цитировать в составленных им книгах афоризмов. Так было с мудрыми мыслями Канта, Шопенгауэра, Амиеля, Рёскина, Паскаля.

Имя Монтеня в толстовских текстах встречается редко. Это вполне объяснимо. Стиль раздумий и повествования в «Опытах» подобен золоту, рассыпанному в бисере: глубокая мысль иногда обставлена столькими деталями, что порой едва схватывается, а рядом возникает новая мысль, не менее важная, а с ней является ее собственная свита. Все это снабжено бесконечным цитированием