Жрец Хаоса. Книга ХV - М. Борзых

Петя сам себе не мог бы признаться, от чего у него зуб на зуб не попадает — от холода декабрьской воды в Чёрном море либо от страха.

«Если выживу, буду говорить, что от холода», — сам себя подбадривал Усольцев. В воде он стоял едва ли не по грудь, поэтому даже руки опускать в воду не нужно было. Пётр просто-напросто закрыл глаза и решил обратиться к стихии деда, вспоминая дни, когда всё в их семье было хорошо, когда они отдыхали на берегу Байкала, когда он сам прыгал с камешка на камешек или бродил в воде с закатанными по колено штанинами. В одном Угаров был прав: вода рядом с Петром была всю его жизнь.

— Помоги мне. Посмотри моими глазами, как ты всегда это делала, словно со дна глубокого колодца. Я знаю, что тебе больно, что ты чувствуешь, как Черное море покрыли пылающие язвы. Помоги их затушить и вернуть на дно, во тьму — там, где им место. Помоги спасти множество людей из прибрежной зоны. Ведь стоит только огню пойти в сторону земли, и количество жертв кратно вырастет. И так наполовину разрушенный землетрясениями полуостров станет выжженным полем, если до него доберётся огонь. Помоги. Я никогда не просил тебя о помощи. Но сейчас прошу. Помоги. Помоги мне хоть раз сделать что-то стоящее, достойное памяти предков. Помоги спасать, а не разрушать.

Последние слова потонули для Петра в рёве. Тело пронизывали потоки чужеродной магии, наполняя его до отказа. Казалось, что чужая магия разрывает его на части, превращая в дым, в пар, в нечто, чего не должно было существовать, сметая на пути преграду, как букашку, которая не мешает её великому замыслу. Но Пётр упрямо просил помощи у стихии, готовой его уничтожить.

Но стихия молчала. В момент, когда Петру казалось, что ничего не выйдет, он всё-таки решился открыть глаза и встретить собственную смерть достойно, без страха, лицом к лицу. Именно тогда он услышал далёкий шёпот:

— Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Вернись домой.

* * *

Я с замиранием сердца следил за происходящим в бухте. И пусть я находился далековато от них, но уж две фигурки, стоящие в воде, — в отличие от всех остальных, суетящихся на побережье, — я видел. Как видел и момент, когда под побережьем начала расходиться волнами сила зеленоватого оттенка. Почему-то я думал, что магия земли должна иметь какой-то другой цвет. Однако же, видимо, всё было индивидуально. Посему магия австро-венгерского архимага Караджорджича сейчас волнами расходилась под полуостровом, пытаясь противодействовать неким глубинным процессам. А вслед за этим потоки сил всех оттенков синего, которые мужской глаз мог различить, но не мог придумать им название (в отличие от женского), слились в единый конструкт и, словно в воронку, принялись закручиваться и вливаться в одну из двух стоящих в воде фигур. Капелькин принимал в себя заряд силы от всех имеющихся в наличии магов воды. Постепенно вихрь истончился, а сам Капелькин в магическом спектре приобрёл размеры огромного осьминога, удерживающего в себе невообразимое количество силы.

В то же время я заметил и кое-что другое. Вокруг Петра появилась мутная плёнка, мерцающая словно мыльный пузырь. Было ли это действие той самой линзы, о существовании которой никто и предположить не мог? Но одно оставалось фактом: вряд ли подобная плёнка могла выдержать удар силы, скопившейся в Капелькине. Видимо, сам Владимир Ильич тоже это прекрасно осознавал. Потому и принялся подавать энергию в Усольцева тонкой струйкой, словно по ниточке, пытаясь пройти сквозь зыбкую пелену возникающей и контролируемой Усольцевым способности. Ведь, по сути, это впервые Пётр пытался вызвать и использовать собственные силы по своему разумению в то время и в том месте, которые были нужны ему.

Я слабо представляю, чего ему стоило создать и применить собственные способности, управляя ими. Но этого явно было недостаточно. Уж не знаю почему, но я понимал, что сейчас Пётр действует на собственном резерве. То есть та самая мутная плёнка — это его предел возможностей. А водная стихия отчего-то не спешила помогать потомку некогда славной семьи, сошедшей со стези водников.

Я видел, как поток постепенно накапливается внутри этого мыльного пузыря, не находя выхода. Пузырь не лопался, но и не пропускал энергию, лишь накапливая её. Я тихо бормотал себе под нос:

— Ну же, Петя, давай, давай. Пусть она откликнется на твой призыв. Зови же её, проси! Сам ты такой объём не осилишь! Я не хочу вылавливать твой хладный труп из Херсонесской бухты. Я не хочу…

Я запретил себе думать о том, что это я сам подставил собственного друга под удар в попытке раскрыть его способности. А ведь он доверчиво следовал моим указаниям. И если с Петром, не приведи боги, что-то случится, виноват в его смерти буду я. Не Капелькин, не сам Пётр, а я, подавший эту идею. Потому, глядя на одинокую фигурку, накачиваемую магией воды, но не пропускающую её сквозь себя, я отчаянно молился вместе с Петром:

— Ну же! Помоги ему!

Мольбы наши были услышаны. В миг, когда я был уверен, что сейчас его разорвёт, стихия откликнулась беззвучным, но оглушительным толчком. Защитный пузырь лопнул, разлетаясь мириадами брызг, и прямо в воздухе из них соткалась огромная, звенящая от напряжения линза. Чистейшая, словно первый лед Байкала, она пульсировала сапфировым светом, по краям змеясь серебряными искрами.

В самом сердце линзы, словно от запредельного давления, возникла тончайшая, как волос, трещина. Сквозь неё, словно через игольное ушко, начала стравливаться невообразимая мощь, преломляясь в узкий, почти твёрдый луч чистой стихии. Секунда — и стихия воды, будто скованная прежде подземная река, прорвала все преграды, вырвавшись наружу и вздымая море исполинским водопадом. Стихия начала собирать вокруг себя воду, стягивая её из бухты и не только. Воды было столько, что её стена скрыла из виду даже Херсонесскую крепость.

— Получилось! Твою мать, у него получилось!

Я тихо радовался, заодно испытывая жгучее облегчение от того, что мне не придётся нести ответственность за смерть друга.

— У него получилось, а у нас получится, когда вытащим из-под удара фениксов, — привёл меня в чувство Гор.

Но нам с Гором повезло. В каком бы цейтноте ни находились Пожарские,