«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Вчера народу приехало всего 18 человек. Очень занятно и смешно их встречал дом отдыха наш: перед приходом автобуса из Феодосии на скамейке сидел Тараканов (хозяин), приехавший из Москвы встречать дорогих гостей, а на табурете боянист, игравший что-то колхозное. Словом, все «на высоком уровне». Словом, «тот стиль» сейчас лежит здесь на всем. Сижу я за столом с девушками и ребятами в возрасте от 20 до 30 лет, почти все приехали по обменному фонду. Писателей пока нет.

Вчера я весь день сидела на террасе в качалке, читала и смотрела на Хамелеон[788] и море.

Читала ужасный сценарий Бубеннова во втором номере журнала «Москва»[789]. Читать себя я заставляла, чтобы знать, как нужно теперь писать, чтобы печататься. Когда читать этот шедевр было невмоготу – читала рассказы Честертона.

Сегодня утром прошла по берегу – ничего абсолютно нет. Я стараюсь поменьше ходить по ветру, чтобы поджило немного лицо, а то в Крымском Приморье я его каждый день бередила в больших походах. Второй день на солнце жарко, а ветер холодный. Я очень рада, что за один день дома болячки стали подсыхать, хотя и сейчас вид мой ужасен.

Очень много радости доставляют мне камни, найденные в Лисьей и Пещерах[790]. Сижу смотрю на них, и нервы успокаиваются. Все же, как лицо подживет, я раз-другой съезжу в Крымское Приморье. Здесь все зазеленело. Цветет сирень.

Будь здоров. Что-то ты ничего не пишешь о своем здоровье. Пиши.

Целую. Люся.

246

Губер – Гроссману 14–15 мая 1958, [Коктебель]

14. V

Милый Васенька! Сегодня день заезда, но никого знакомого не приехало. Приехало только 12 человек. Всего в доме отдыха 42 человека. Возможно, 16 и[ли] 18 еще приедут. У меня на «палубе» в комнате, где всегда живут Куприяновы[791], поселилась отвратительная пара[792], но надеюсь, уйдут, т. к. им здесь мала комната – они оба хотят работать. Муж похож лицом на Маркова[793], но противный. Первое, что сделал, – кинулся в объятья к Тараканову, и Тараканов от него не отходит – все время всем, вплоть до уборщицы, он твердит, что месяц назад он был в Чехословакии и там то, то. Надел светло-синюю пижаму и красные туфли комнатные.

Жена тоже тощая, некрасивая.

Сегодня у Марии Степановны горе, кто-то ночью убил Бобку. Мне очень его жаль, он только что поправился, а когда мы приехали, он очень болел. Остался один, Рябчик. Помнишь, как Бобик поднял ножку на ноги т〈ете〉 Тасе?

Сегодня, после холода, ударила жара. В тени 28°. Я уже не могу ходить вечером у моря, жарко, хотя утром в 6 часов ходила еще. Завтра утром опять пойду, хотя камней здесь нет.

15. V.58 г. Ну вот, мой родной, вернулась с утреннего похода, – конечно, ничего. Так тянет обратно в Лисью и дальше. Сегодня немного прохладней, легче дышать. Сижу и любуюсь своими камешками – любоваться есть чем.

Немного подживет лицо – опять буду ездить в Крымское Приморье.

Пиши. Будь здоров.

Целую,

Люся.

247

Гроссман – Губер 16 мая 1958, [Москва]

Милая Люся, последнее письмо от тебя было датировано 5 мая.

Перебралась ли ты благополучно в Коктебель, какую комнату дали тебе, здорова ли ты? Вчера был на Беговой – ребят не видел, они должны были прийти попозже, а я спешил на заседание комиссии по литературному наследству Лежнева[794]. Оставил им «в знак своего пребывания» торт.

25-го они переберутся на дачу. Леночка встретила меня приветливо, она загорела, смеется.

У нее новое – не хочет ни у кого сидеть на руках, только у Наташи, плачет, когда Наташа ее передает Фире Ароновне.

В заседании участвовали – Любимов, Горбов[795], Феня, Липкин и я. После заседания нас пригласили к ужину. Маргарита очень мила, хорошо нас угощала[796]. Выпили основательно Горбов и я, он, подвыпив, оказался очень милым, остроумным, образованным собеседником. Понравились мне дети – они какие-то не совсем обычные дети, особенно это заметно на мальчике – крошечка, а лицо серьезное, глаза большие, взрослые, печальные, а потом вдруг начнет хохотать.

Твои камушки у Маргариты лежат в большом почете, на стеклянных круглых блюдах. Вообще, мне у них понравилось, хорошие люди, – обстановка без «сервантов», интеллигентно, просто.

В Москве стало значительно теплей, надеюсь, и у вас потеплело основательно.

Наконец нашлась Катя, позавчера была на Ломоносовском[797]. Она гораздо лучше стала, – спокойней, веселей, без постоянно вздыбленных нервов.

Был у меня Райский, нашел, что я в общем ничего, в норме.

Он в восторге от Липкина, который худеет не по дням, а по часам. Вчера худой Липкин взвешивался, оказалось 89 кило. А рост у него 163, значит лишних всего 26 кило. Но до голодовки он весил около 100 кило.

Спрашивал Райского о Замойском[798]. Говорит, что он безнадежен и уж из больницы не выйдет – водянка и церроз печени. Жаль его – хороший человек.

Я продолжаю свои труды – всё дела Штрума, Жени. Последние дни доволен работой.

Лена и Лёва (Катины приятели), кажется, окончательно рассорились, собираются в ЗАГСе разводиться. Катин знакомый Женя получил машину, возил ее кататься. Но Катя говорит, что он так нервничал и чертыхался, ведя машину, что она обрадовалась, когда прогулка кончилась. Она была в гостях у Мариши – в генеральских пятикомнатных хоромах. Генерал ей понравился – говорит, умный.

Да, она наконец отвезла брюки Берте Горелик!

Как тебе живется в коктебельском доме, пиши, кого видишь, как каменная агатово-сердоликовая эпопея? Здорова ли? Прошла ли сыпь на руках и на лице? Чем она была вызвана?

Целую тебя,

Вася.

16 мая 1958 г.

248

Губер – Гроссману 18 мая 1958, [Коктебель]

18. V.58 г.

Милый Васенька! Вчера получила твое письмо от 12 мая. Позавчера была в Крымском Приморье. Было очень жарко, камни смыты, но я все же нашла кое-что, т. к. лазила по воде. Когда шла обратно, встретила Елизавету Ивановну – она только в этот день приехала, т. к. болела у нее дочка. Сегодня опять сильно волнуется море – утром ходила, ничего не нашла, но вообще не унывай, в этом году у меня чудные камни, хотя и «люкса» еще нет. Очень рада, что тебе нравится внучка Леночка, только бы не желала ей много хохотать, как бабушка ее в детстве и молодости, а то слишком много за