Спасти 6-го - Хлоя Уолш

Он не сводил с меня своих огромных, умильных глазенок, и я досадливо поморщился.

— Не смотри так. — Так, словно я могу тебя защитить. — И не вздумай на меня нассать.

— Ты будешь замечательным отцом, — срывающимся голосом проговорила мама.

— Лучше сразу сдохнуть.

— Джоуи...

Хоть бы она замолчала.

От звуков ее голоса боль возвращалась.

Невыносимая, мучительная боль.

— Джоуи, пожалуйста.

Превозмогая себя, я повернулся к матери. От увиденного сердце ухнуло куда-то вниз и разлетелось на осколки. Выглядела она как живой труп.

В очередной раз.

Обычно ей удавалось скрывать следы побоев, но не сегодня. Отец разукрасил ее на славу: всю кожу покрывали свежие фиолетово-зеленые синяки.

Зрелище было чудовищным даже для меня. И это еще мягко сказано.

Непреодолимое чувство вины накрыло с головой, и мне совершенно искренне захотелось сдохнуть.

Ну и что ей сказать?

Как выразить, что я одновременно сожалею и злюсь?

Хотелось утешить ее и вместе с тем хорошенько встряхнуть.

Пока легкие распирало от невысказанных слов, я снова и снова перебирал в уме события сегодняшнего вечера, отравившие мне кровь, в надежде пробудить инстинкт самосохранения.

В надежде, что сегодняшний вечер станет той самой искрой, которая разожжет во мне ярость, способную вытравить из души сострадание.

Сострадание убивало, еще немного — и я сломаюсь.

— Чего ты хочешь от меня, мама? — прохрипел я, хотя сердце обливалось кровью.

Ее синие глаза расширились.

— В смысле?

— В прямом, — отрезал я, проводя рукой по волосам. — Ты разбудила меня посреди ночи, чтобы я его выгнал. Хорошо, я выгнал. Забаррикадировать дверь? Пожалуйста. Чего еще тебе от меня надо?

— На сей раз все, точка, — прошептала мама. — Он больше не вернется. Обещаю.

— Мы оба знаем, что вернется. — У меня не осталось сил препираться. Весь ресурс ушел на разборки с ублюдком, которого она называла мужем. Внутри все выгорело, даже ненависть. — И тогда тебе точно хана.

— Джоуи...

— Когда-нибудь он тебя прикончит. Неужели ты не понимаешь? Когда до тебя наконец дойдет, что ты тупо сдохнешь в этом доме? Сдохнешь, если не избавишься от него. Нутром чую... — Голос сорвался, и я с трудом подавил рвущиеся наружу рыдания. — Почему ты так себя не любишь? Почему не любишь меня?

— Это неправда, — всхлипнула мама и накрыла своей худенькой ладонью мои сбитые костяшки. — Я очень люблю своих детей.

«Люблю своих детей». Никаких «люблю тебя, Джоуи».

Классика.

Мать могла сколько угодно рассказывать о своей любви к детям, но она никогда не любила меня.

Даррен — первенец, любимчик. Олли — очаровательный малыш. Тайг — пройдоха и шалун. Шаннон — единственная дочурка.

А я так, паршивая овца.

Говно на лопате.

Сморгнув набежавшие слезы, я поморщился от ее прикосновения. Неужели она искренне надеялась утешить меня такой ерундой?

— Почему?

— Что «почему»?

«Почему ты меня не любишь?» — вертелся на языке невысказанный вопрос.

Не рискнув затронуть наболевшую тему, я кивнул на обручальное кольцо на ее безымянном пальце:

— Почему ты до сих пор носишь эту дрянь?

Мама резко отдернула руку и, спрятав ее на груди, прошептала:

— Это мой долг.

— А его долг — не избивать тебя до полусмерти? — рявкнул я, не в силах сдерживать закипающий гнев. — Или он забыл поклясться в этом перед алтарем?

— Перестань, Джоуи.

— Что перестать? Говорить тебе правду?

— Я сейчас не в состоянии ругаться.

— А я больше не в состоянии расхлебывать ваше дерьмо, — прошипел я. — Из-за тебя мы существуем в бесконечном аду. Это твой выбор, и всякий раз он оказывается в пользу этого животного. Даррен правильно сделал, что свалил.

Отпрянув, как от пощечины, мать медленно встала из-за стола, покачнулась и едва не рухнула на пол.

Я машинально вскочил и бросился к ней.

— Осторожнее, — бормотал я, бережно обнимая ее за талию. — Сейчас провожу тебя наверх.

— Нет! — Она шарахнулась от меня как от прокаженного и прерывисто задышала. — Не прикасайся ко мне.

Я остолбенел и послушно отстранился, гадая, где напортачил.

— Мам, это я, Джоуи, — самым ласковым, на какой только был способен, тоном увещевал я. — Никто тебя не обидит, не бойся.

— Я прекрасно знаю, кто ты, — процедила мама, дрожа как осиновый лист.

— В смысле? — Я растерянно провел рукой по волосам, чувствуя, как меня начинает трясти от негодования пополам с отчаянием. — Послушай, я, конечно, не великий дипломат, в отличие от Даррена. Понимаю, он единственный, кому ты изливала душу. Прости, что пришлось вмазать отцу прямо на твоих глазах, просто у меня свои методы...

— Не смей! — перебила мать, обливаясь слезами. — Не смей говорить о Даррене. Ты ему даже в подметки не годишься.

— Потому что не свалил отсюда куда подальше? — окрысился я. Чувство беспомощности притупилось, уступив место негодованию. — Может, ты не в курсе, но твой драгоценный Даррен слинял. Святоша не выдержал и сделал ноги. Кинул нас. Но я еще здесь, черт возьми! Прямо перед тобой.

— Кто бы сомневался! — выкрикнула она. — Только и слышно, как ты орешь, командуешь, наводишь свои порядки. Вылитый... — Мама осеклась и замотала головой. — Проехали.

— Вылитый кто? — напирал я, глядя, как она медленно бредет к двери. — Ну, не томи.

— Не важно.

— Очень даже важно. Давай, мам, если начала, договаривай. Вылитый кто? — Меня всего колошматило, слова застревали в горле. — Вылитый он? По-твоему, я весь в него?

Умоляю, скажи «нет».

Умоляю, скажи «нет».

— Да. — Мама болезненно поморщилась. — Ты копия отца. — Она содрогнулась, зажмурилась, по щеке скатилась слеза. — Понимаю, это не твоя вина, но ты вылитый он. И с каждым днем становишься похож на него все больше.

— В каком смысле? — прохрипел я, едва владея собой. — Внешне? Ну извини, внешность не выбирают, но в остальном я ни капли на него не похож.

— Еще как похож. Причем во всем, — отрезала мама, выходя из кухни.

Ее слова били наотмашь, сильнее и беспощаднее кулаков отца.

Его издевательства меркли на фоне вердикта матери.

В тот самый миг я осознал, что лечу в пропасть. Окончательно и бесповоротно.

Та искра, которую я старательно берег последние пару лет, погасла.