Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

военной состоятельности (он обещал выставить против немцев восемь тысяч панцирных воинов), в противном же случае выдать его Оттону (Liudpr. Legat., cap. 30, p. 191). Следовательно, некоторое время должно было уйти на ознакомление византийских эмиссаров с обстановкой. Положение дел стало им ясно скорее всего в середине или второй половине августа, как можно думать, исходя из того, что окончательный ответ, выдержанный в самых резких тонах, продолжавший до тех пор томиться неопределенностью Лиудпранд получил, наконец, 17 сентября (ibid., cap. 56, p. 206). Ответ был дан после длительных проволочек, заставлявших нервничать немецкого посла (ibid., cap. 53, p. 203), а объяснялись они среди прочего еще и тем, что в Константинополе ждали вестей из Италии.

Примерно в то же время, т. е. во второй половине августа-сентябре, надо полагать, и произошло то внезапное нападение византийского войска на немецкий отряд, поджидавший возвращения Лиудпранда, которое так драматично, но без указания даты описал Видукинд: «Вполне поверив греческим послам, император отправил часть войска [во главе] со многими князьями на условленное место, где им по обещанию послов должны были передать невесту, чтобы с почетом проводить ее к [его] сыну (Оттону II. — А. Н.). Греки же, прибегнув к привычным хитростям — ибо почти с начала мира они владычествовали над множеством народов и кого не могли [одолеть] храбростью, брали хитростью — внезапно напали на неподготовленных и не ожидавших ничего дурного [людей], разграбили лагерь, многих убили, а многих отправили в Константинополь к своему императору. Те же, кому удалось спастись, вернулись к императору и сообщили о происшедшем» («Grecorum itaque legatis imperator satis credens partem exercitus cum plerisque principalibus viris direxit ad condictum locum, quo eis secus sponsionem legatorum puella traderetur et cum honore filio adduceretur. Graeci vero ad artes patemas conversi — nam erant ab exordio fere mundi plurimarum gentium domini, et quos virtute nequibant, artibus superabant — subito super inprovisos et nichil adversi suspicantes irruunt, castra diripiunt, plures occidunt, plures capiunt, quos et Constantinopolim imperatori suo presentant. Qui vero effugere poterant, reversi ad imperatorem quae acta sunt nuntiabant»: Widuk. III, 71, p. 123; Видук., c. 194). Узнав об этом, Оттон I, что показательно, реагирует двояким образом: первым делом он проводит на равеннском синоде в начале октября официальное поставление Адальберта в магдебургского архиепископа, а затем немедленно, еще в октябре, выступает с армией на юг (Böhmer, II/1, №485b).

Итак, на основании сказанного решаемся предположить, что к марту-апрелю 968 г. германскому императору стало так или иначе известно о планах Святослава на Балканах и непризнанный Константинополем император попытался в этой связи еще раз, несмотря на уже начатую было войну, урегулировать отношения с Византией дипломатическим путем. Однако само по себе согласие Руси выступить против Болгарии, вероятной союзницы Германии, способно было лишь усилить позиции Византии в ее противостоянии немецким требованиям. В таких условиях миссия Лиудпранда могла рассчитывать на успех только в случае значительных уступок с немецкой стороны. Но ведь дело обстояло отнюдь не так, и даже более того — Лиудпранду было поручено, кроме всего прочего, дезавуировать предыдущего немецкого посла Доминика как согласившегося на уступки, не санкционированные Оттоном I (Liudpr. Legat., cap. 26, p. 189). Все это делает посольство Лиудпранда 968 г. довольно загадочным (Ohnsorge, 1966, s. 187). Кроме того, не лишенная риска затея с назначением епископа Руси на пост магдебургского митрополита также едва ли имела бы смысл, если бы была только превентивной демонстрацией интереса Оттона I к потенциальному участнику событий на юге Европы. Отмеченная нами красноречивая аналогия с дипломатической игрой внутри треугольника Византия—Германия—Русь в 959—961 гг. подводит к следующему решению вопроса.

Извлекая из политического забвения экс-епископа Руси и отправляя специалиста по византийским делам Лиудпранда в Константинополь, Оттон I был не просто осведомлен о планах Руси на Балканах (скажем, через болгарских сторонников союза с Германией), но и располагал сведениями об антивизантийских намерениях Святослава, а это было возможно только в случае прямых русско-немецких контактов накануне появления русских войск на Дунае в августе 968 г. Мы склонны предполагать, что именно с этими русско-немецкими переговорами и связано то тайное письмо, полученное, напомним, германским императором во время похода в Апулию, которое столь резко повлияло и на течение похода, и на карьеру аббата Рихара.

Сам Титмар не сообщает содержания письма (оно было тайным), и в науке ограничивались по этому поводу догадками, что речь шла о каких-то обвинениях в адрес Рихара (Köpke — Dümmler, 1876, s. 446) или о предсмертной рекомендации Адальберта архиепископом Вильгельмом (умер 2 марта 968 г.) (Claude, 1972, s. 114-115). Единственную попытку аргументированного объяснения представляет собой гипотеза Г. Альтхоффа, считающего, что письмо исходило от некоей могущественной саксонской оппозиции Оттону I, к которой якобы принадлежал сам Адальберт и под давлением которой он и был назначен магдебургским архиепископом (Althoff, 1985, s. 200-201). В основу этой гипотезы положено другое предположение Г. Альтхоффа, согласно которому традиционное мнение об эльзасском происхождении Адальберта неверно и ему следует предпочесть обнаруженные историком данные о родственных связях Адальберта с саксонским герцогским домом Биллунгов (Althoff, 1978, s. 268-282; idem, 1984, s. 39, Anm. 145; s. 306-307).

Аргументация Г. Альтхоффа в пользу саксонского происхождения Адальберта заслуживает внимания, хотя исследователь оперирует лишь косвенными данными; из прямых свидетельств он располагает только выписками XIX в. из исторических заметок, ведшихся предположительно в XVI в. в вестфальском монастыре Боргхорст. Но доводы, выдвинутые против «эльзасской гипотезы», явно недостаточны; между тем ее аргументированное опровержение является непременным условием доказательства собственной гипотезы Г. Альтхоффа. Можно, конечно, усомниться в данных «Чудес св. Максимина» Зигехарда (созданных в 962/3 г.), в которых упоминается какой-то (тогда всем известный) местный Адальберт («... huius nostri Adalberti»: Sigeh., p. 233), co ссылкой на распространенность имени «Адальберт» в тех краях (Althoff, 1978, s. 272; в этом смысле высказывался уже X. Бресслау: Bresslau, 1900, s. 671, Anm. 1), однако совершенно очевидная связь Адальберта с Лотарингией остается при этом необъясненной. Адальберт ок. 950 г. начинает свою карьеру простым нотарием в канцелярии кёльнского архиепископа Викфрида (Sickel Th., 1885, s. 361), а через несколько лет (вероятно, после 956, но не позднее 959 г.) мы застаем его среди братии в трирском монастыре св. Максимина (Bresslau, 1900, s. 664-671), откуда он и отправился на Русь. Такая скромная карьера вдали от родины представителя знатнейшего саксонского семейства выглядит странной.

Далее, даже если допустить, что версия о саксонском происхождении