Моя жизнь. Моя вера - Махатма Ганди

мной, что ислам не запрещает своим последователям придерживаться ненасилия как политического метода. Резолюция о несотрудничестве была предложена на конференции халифата и принята после продолжительных прений. В моей памяти свежи воспоминания о том, как однажды в Аллахабаде комитет, обсуждая этот вопрос, заседал ночь напролет. Вначале покойный Хаким Сахиб скептически отнесся к возможности практического применения принципа ненасильственного несотрудничества. Но после того, как его скептицизм был рассеян, он отдался всем сердцем этому принципу, и его помощь оказалась неоценимой для движения.

Несколько позднее я выдвинул резолюцию о несотрудничестве на гуджаратской политической конференции. Оппозиция сначала возражала, что провинциальная конференция не вправе принимать резолюцию раньше, чем ее примет Конгресс. Я же утверждал, что такое ограничение применимо только к прошлому движению, но когда дело идет о будущем, о дальнейшем направлении деятельности, то подчиненная организация не только вполне компетентна, но даже обязана так поступить, если у нее есть для этого необходимая выдержка и смелость. Никаких разрешений, доказывал я, не требуется, когда речь идет о стремлении поднять престиж центральной организации на свой страх и риск. Затем предложение обсуждалось по существу, причем прения протекали, несмотря на остроту, в атмосфере «приятной сдержанности». Резолюция была принята подавляющим большинством голосов. Успех резолюции во многом объясняется личными качествами адвоката Валлаббхая и Аббаса Тьябджи. Последний председательствовал на конференции, и его симпатии были на стороне резолюции о несотрудничестве.

Всеиндийский комитет Конгресса решил созвать в Калькутте в сентябре 1920 г. специальную сессию Конгресса для совещания по тому же вопросу. Подготовка велась самая широкая. Председателем был избран Лала Ладжпат Рай. Из Бомбея в Калькутту шли специальные поезда для членов Конгресса и участников движения халифата. Калькутта кишела делегатами и гостями.

По совету мауланы Шауката Али я подготовил в поезде проект резолюции о несотрудничестве. До тех пор я старался избегать в своих черновиках слова «ненасилие», хотя неизменно употреблял его в речах. Мой словарь в этом отношении только еще формировался. Я считал, что чисто мусульманской аудитории санскритский синоним «ненасилия» не будет понятен. Поэтому я просил маулану Абул Калам Азада найти эквивалент. Он предложил слово ба-аман, а для «несотрудничества» – тарк-и-мавалат.

Пока я старался подобрать на хинди, гуджарати и урду слова, выражающие понятие «несотрудничество», меня заставили написать для этой знаменательной сессии Конгресса резолюцию о несотрудничестве. В первоначальном проекте слово «ненасильственное» отсутствовало. Я передал проект резолюции маулане Шаукату Али, который ехал в одном купе со мной, так и не заметив этого пропуска. Ночью я вспомнил об ошибке. Утром я послал Махадева с просьбой исправить ошибку, прежде чем проект резолюции попадет в печать. Но поправку нельзя было внести, так как проект уже был напечатан. Заседание руководящего комитета должно было состояться в тот же вечер. Поэтому необходимые поправки мне пришлось делать уже в отпечатанных экземплярах проекта резолюции. Впоследствии я понял, как бы мне пришлось трудно, не приготовь я своего проекта резолюции.

Положение мое было все же очень жалким. Я совершенно не представлял себе, кто будет поддерживать резолюцию и кто выступит против нее. Не имел я также понятия и о том, какую позицию займет Лаладжи. Я видел лишь внушительную фалангу ветеранов-бойцов, собравшихся для боя в Калькутте. Среди них были доктор Безант, пандит Малавияджи, адвокат Виджаярагхавачария, пандит Мотилалджи и Дешбандху.

В своей резолюции я предлагал объявить несотрудничество только для того, чтобы добиться исправления ошибок, допущенных властями по отношению к халифату и во время событий в Пенджабе. Это не понравилось адвокату Виджаярагхавачария.

– Если мы начинаем несотрудничество, то почему из-за нескольких частных бедствий? Страна страдает от такого большого бедствия, как лишение ее свараджа. Это и должно быть выдвинуто как основание для несотрудничества, – доказывал он.

Пандит Мотилалджи также хотел, чтобы в резолюцию было включено требование свараджа. Я охотно принял это предложение, исправил соответствующим образом текст резолюции, которая прошла после обстоятельных, серьезных и довольно бурных дебатов.

Мотилалджи первым примкнул к движению. Я до сих пор помню приятную беседу с ним по поводу резолюции. Он предложил изменить некоторые выражения. Я согласился. Он взялся склонить на нашу сторону Дешбандху. Сердцем Дешбандху с нами, но он относится скептически к способности народа выполнить нашу программу. Он и Лаладжи искренне присоединились к нам только на Нагпурской сессии Конгресса.

На этой чрезвычайной сессии я особенно сильно почувствовал, какую утрату означала для нас смерть Локаманьи. Я был глубоко убежден, что, будь он жив, он благословил бы меня в моих начинаниях. Но если бы даже он выступил в оппозиции, я бы усмотрел в этом милость и поучение себе. У нас бывали разногласия, но они никогда не портили наших отношений. Он всегда убеждал меня, что связи между нами нерасторжимы.

Когда я пишу эти строки, в памяти ясно встают обстоятельства, связанные с его смертью. Была уже почти полночь, когда Патвардхан, работавший в то время вместе со мной, передал по телефону известие о смерти Локаманьи. Я находился в окружении своих компаньонов. С моих уст невольно сорвалось восклицание:

– Нет уже моей надежнейшей опоры!

Движение несотрудничества в то время было в полном разгаре, и я страстно ожидал его одобрения и поддержки. Какова была бы его позиция на последней стадии несотрудничества, об этом можно только гадать, а гадать – дело бесполезное. Одно несомненно: смерть оставила зияющую пустоту, и это тяжело ощущали все участники Калькуттской сессии Конгресса. Всем нам не хватало его советов в столь критический момент национальной истории.

XLIII. В Нагпуре

Резолюции, принятые на чрезвычайной сессии Конгресса в Калькутте, должны были быть подтверждены на его очередной ежегодной сессии в Нагпуре. В Нагпур, как и в Калькутту, собралось бесчисленное количество делегатов и гостей. Число делегатов Конгресса еще не ограничивалось. В Нагпур, насколько мне помнится, приехало около четырнадцати тысяч человек. Лаладжи внес небольшую поправку к пункту относительно бойкота школ, которую я принял. По настоянию Дешбандху также было сделано несколько аналогичных поправок, после чего резолюция была принята единогласно.

Резолюция о пересмотре устава Конгресса тоже была включена в программу Нагпурской сессии Конгресса. Проект подкомиссии уже рассматривался на чрезвычайной сессии в Калькутте. Вопрос, таким образом, был достаточно ясен. В Нагпуре, где этот вопрос должен был получить окончательное решение, председательствовал адвокат Виджаярагхавачария. Руководящий комитет Конгресса внес в проект только одно существенное изменение. В моем проекте число делегатов ограничивалось тысячью пятьюстами, комитет предложил цифру шесть тысяч. По-моему, это было сделано опрометчиво, и опыт последних лет еще более укрепил меня в этом убеждении. Я считаю крайне ошибочным, будто большое число делегатов