Скованные/Manacled - Сен Лин Ю

Гермиона не могла колебаться. Если у Северуса существовали какие-то альтернативы или возражения, ему следовало обсудить их с Грюмом. Она не могла изменить тактику сейчас, когда наконец нашла ту, которая работает.

Девушка смотрела вниз на свою упавшую молитвенную башню.

Она чувствовала себя такой... злой.

В ней разгоралась обида на весь мир. Через какое-то время Гермиона почувствовала, что вот-вот взорвется от нахлынувших эмоций.

Она злилась на Северуса — за то, что он обвинил ее в угрозе Ордену; на Грюма и Кингсли — за то, что они решили попросить ее стать шлюхой, зная, что у нее не будет выбора; на Гарри и всю семью Уизли — за то, что они отказывались использовать темную магию и довели войну до того, что Гермиона почувствовала, что не может отказаться от предложенного ей выбора; на родителей — за то, что они были беспомощны и нуждались в ее защите; и даже на Минерву — за то, что та была так расстроена из-за Гермионы, и теперь Гермиона чувствовала, что должна защитить Минерву от горя.

Гермиона всегда считала, что сможет сделать для своих друзей все что угодно. Все что угодно, лишь бы защитить их.

Каким-то образом все принятые ей решения привели ее к полной изоляции, и теперь она чувствовала, что умирает от разбитого сердца.

Должен же быть предел. Момент, когда ее сердце по крайней мере перестанет так болеть.

Но этого, казалось, никогда не произойдёт. Боль просто продолжала расти, и когда-нибудь кто-то сломает ее фасад, как это пытались сегодня сделать Гарри и Северус...

Гермиона больше не знала, как привести себя в порядок, и казалось, никто даже не замечал, что она ломается.

Она позволила себе плакать в течение пяти минут, прежде чем использовать окклюменцию, загоняя отвлекающие эмоции на край своего сознания. Плач заставил ее почувствовать легкое головокружение и вызвал боль в висках. Девушка достала из сумки болеутоляющее зелье и проглотила его.

Гермиона закрыла глаза и заставила себя перестать думать о других людях.

Полуденное солнце просачивалось сквозь деревья и согревало ее руки. Воздух наполнялся запахом речной воды и грязи, а также резким запахом зелёного тростника. Через несколько минут она откинула голову назад, чтобы окунуться в лучи солнца. Гермиона не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала на своем лице тепло солнечных лучей. Свет от восхода солнца всегда был холодным, несмотря на свою красоту.

Все в ее жизни было холодным.

Через несколько минут она пришла в себя. Девушка вытащила ноги из воды и ещё раз взглянула на ручей, прежде чем аппарировать на Площадь Гриммо.

39. Флэшбэк 14.

Август 2002.

Тем вечером они с Малфоем оба были не в духе. Он даже не вздрогнул, когда Гермиона использовала Очищающее заклинание, и не сказал ни слова, пока она наносила на его спину мазь с анальгетиком.

— Мелкая Уизли выжила? — вдруг спросил он, вставая со стула.

Гермиона удивленно посмотрела на него. Она пыталась понять причину, по которой Малфой заинтересовался состоянием Джинни. Неужели Люциусу требовалось подтверждение?

Малфой ещё не успел надеть рубашку и стоял так близко к Гермионе, что та почти чувствовала жар, исходящий от его тела. Он смотрел на неё сверху вниз, и, когда она ничего не ответила, по его лицу скользнула тень какой-то эмоции.

— Значит, выжила, — сказал он, отодвигаясь от неё и натягивая рубашку.

Гермиона моргнула, прогоняя оцепенение.

— Выжила. Но не по причине того, что твой отец плохо старался, — ответила она с горечью.

Лицо Драко ожесточилось.

— Надеюсь, ты не собираешься вешать на меня ответственность за поступки моего отца. Думаю, мне достаточно своих собственных грехов, — сказал он сдержанным тоном, быстрыми движениями застёгивая рубашку.

— Просто я не понимаю, зачем тебе интересоваться Джинни, — признала Гермиона. Она не чувствовала в себе сил продолжать этот разговор.

— Грейнджер, возможно, ты удивишься, но у меня нет особого желания наблюдать, как умирают твои друзья.

Гермиона промолчала. Она не представляла, что можно ответить на это.

— Отец... он... — начал Драко, но, засомневавшись, замолчал. Его лицо снова превратилось в холодную маску. — Забудь.

Гермиона почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Ей нужно было поговорить с ним. Не дать ему снова закрыться. Она протянула руку и схватила его за запястье. Драко остановился и повернулся к ней, на его лице застыла маска безразличия.

— Прости. Твой вопрос сбил меня с толку. Я не виню тебя в том, что сделал твой отец. Просто... — голос на секунду подвёл ее. Гермиона крепче сжала запястье Малфоя. — Я знаю, с каким презрением ты относишься ко всем Уизли... Но то, что творит Люциус... это просто ужасно.

Какое-то время Малфой ничего не говорил.

— Мне жаль, — наконец сказал он. — Сомневаюсь, что ты поверишь мне, но... я знаю, что его месть бессмысленна.

— Ты не согласен с его мнением? — осторожно спросила девушка, ожидая реакции.

Сжав ладонь Гермионы, Малфой аккуратно высвободил своё запястье из ее хватки.

— Если бы я винил Уизли в смерти матери, то не стал бы интересоваться здоровьем младшей из них.

— Спасибо, что спросил про Джинни, — сказала Гермиона, неловко отводя взгляд. — Понимаю, как, должно быть, это для тебя непросто. Я помню, как ты восхищался своим отцом.

Драко выглядел так, словно ему было некомфортно оттого, в какую сторону повернул их разговор.

— Что ж, тогда... До встречи, Грейнджер, — сказал он и, не добавив больше ни слова, аппарировал.

После его ухода Гермиона провела ещё несколько минут в хижине, заново проигрывая в уме состоявшийся разговор, прежде чем аппарировать на Площадь Гриммо.

Поднявшись на второй этаж, она обнаружила, что в её комнате были Гарри и Джинни. На несколько секунд девушка в нерешительности застыла посреди коридора, прежде чем развернуться и отправиться обратно к лестнице. Проходя мимо одной из комнат, Гермиона заметила знакомую рыжую макушку, склонившуюся над столом с картами. Девушка остановилась и легонько постучала в дверь.

— Эй, Миона, — рассеянно произнёс Рон, передвигая фигуры на карте. Выражение его лица было напряженным.

— Есть минутка? — спросила она.

— Конечно. — Он