Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

17 января.

А в редакции уже принят по радио очередной приказ Верховного Главнокомандующего:

«Войска 1-го Белорусского фронта, совершив стремительный обходный маневр...— сегодня, 17 января, путем комбинированного удара с севера, запада и юга овладели столицей союзной с нами Польши, городом Варшава— важнейшим стратегическим узлом немцев на реке Висла».

Мы пожинаем плоды величайшего наступления. Оно начато 12—14 января силами пяти фронтов: 1, 2 и 3-го Белорусских и 1, 4-го Украинских.

Язык:

«— Зачем вы с ним поссорились?

— Я не ссорился, я просто сказал ему: «Ты — дурак!» Он с этим не согласился, и мы разошлись. А ссориться — не ссорились».

«У нас Постников читает ощупью» (малограмотный).

«Иду к санитаркам слизывать губную помаду».

«У вас изящная психика».

«У него волосатое сердце, до него ничего не доходит».

«Вся жизнь наша — ломка игрушек, чтоб узнать, как они сделаны, а играть некогда».

«Целую тебя прямой наводкой» (заканчивает письмо артиллерист).

«Прибегает — глаза навылупе» (от страха).

22 января.

Вырваться от нас из Курляндии немцы больше не могут. Черняховский прорвался в Восточную Пруссию. Пропасть, отделяющая Курляндскую группу от основной массы фашистских войск, с каждым днем становится все шире. Теперь для них одно только спасение — уйти морем. Но ведь для этого надо огромное количество кораблей.

В лесу, по окрестностям, бродит какая-то банда. Нам запретили выходить меньше, чем по два человека, за пределы мызы, где расположилась редакция.

27 января.

РЕЛЬСЫ

По невысокой насыпи, по лугу, В невысказанной муке и тоске, Такие недоступные друг другу, Они идут, теряясь вдалеке.

Им тосковать, казалось бы, не надо, Идти б им беззаботно и легко.

Посмотришь — ведь одна с другою рядом, А вдумаешься — страшно далеко.

Идут всю жизнь в неведомые дали,

Жестоко разделенные судьбой.

Сойдутся ли когда-нибудь? Едва ли. Мне кажется, что это мы с тобой.

(Старший лейтенант Вл. Алатырцев)

Это стихотворение я записал на мызе Яушмуйжа, на совещании писателей армейских газет. Оно явно выделялось на сером фоне стихотворных попыток других любителей поэзии.

Всю ночь окна в общежитии были голубые от луны и от намерзшего на стекла инея. Стоят сильные морозы. Промерзшие телефонные и телеграфные провода на открытом шоссе прямо-таки ревут от малейшего ветра — напряглись от мороза.

— Провода и те плачут! — сказал мой спутник, лейтенант Довгалев.

Язык:

«Я видел, как читал стихи московский поэт. Вот читал! Чуть не разорвался. Все мышцы у него ходили».

28 января.

Ежедневные приказы и салюты продолжаются. До Берлина осталось около двухсот километров. Познань окружена, Торн — тоже. Восточная Пруссия отрезана от остальной Германии. Части Красной Армии в семи километрах от Кёнигсберга. Баграмян (1-й Прибалтийский фронт) взял Ме-мель. Таким образом, вся Литва освобождена. После этого, надо надеяться, Баграмян тоже будет жать на Курляндию.

Командующий нашим 2-м Прибалтийским фронтом издал приказ: не выпустить живым ни одного солдата из Курляндского мешка. Мы должны их здесь связывать и уничтожать, чтобы они не были переброшены туда, где сейчас Красная Армия рвется к Берлину.

30 января.

Немцы передают по радио, что танки Жукова дошли до Одера (90—100 километров от Берлина) и будто бы «непонятно почему» круто повернули на север, к Штеттину, до которого — 80 километров.

В Берлине паника, эвакуация министерств, архивов.

Жаль, что мы засиделись в Курляндии. Хочется ступить своей ногой на землю Германии.

31 января.

Зашел в ЭП-68 к Корбовскому. Пока он мылся в бане, взял в руки книгу, которая лежала у него на окне.

Слипаются глаза, устал, но уж очень великолепна, необычайно значительна мысль Гегеля — основа основ:

«Почка пропадает при распускании цветка, и можно сказать, что она вытесняется этим последним; точно так же через появление плода цветок оказывается ложным бытием растения и вместо него плод выступает как истина растения. Эти формы не только различаются, но вытесняются, как непримиримые друг с другом. Но их преходящая природа делает их вместе с тем моментами органического единства, в котором они не только противостоят друг другу, но один столь же необходим, как и другой; и эта равная для всех необходимость образует жизнь целого» (Гегель. «Феноменология духа», стр. 1—2).

6 февраля.

Около трех часов ночи. Только что передали, что войска маршала Конева форсировали Одер южнее Бреслау.

Я уже совсем было улегся спать, но Левитас своими рассказами разогнал сон. Комизм положений, речевая интонация Левитаса непередаваемы.

Жаль, что я не могу воспроизвести его язык дословно.

Левитас говорит:

— Я прослыл героем по неведению. Я еще ничего не знал. Пули тыркаются под ногами, а я даже не понимаю, что это такое. Снаряды: виу-виу, джиу-джиу. Мне говорят: это рикошет. Я спрашиваю: «А рикошет убивает?» Мне отвечают: «Нет!» Ну, нет так нет — идем дальше.

Я попал прямо в бой. В полку мне говорят: «Очень хорошо! Вы пришли как раз вовремя. В вашем батальоне дерутся как львы. Осталось одиннадцать человек!» Я посмотрел, сколько трупов лежит и сколько отсюда выносят... и подсчитал сразу, что живым мне отсюда не уйти. Самое лучшее, если мне оторвет руку или ногу. Ну, раз так, я решил: коммунист всегда должен оставаться коммунистом в любом положении. Если приходится сдыхать, то надо сдохнуть, как порядочный человек.

Иду, а мне говорят: «Товарищ майор, пригнитесь». А я иду во весь рост и говорю им: «К чертовой матери пригибаться!» Иду во весь рост, а сам ничего не понимаю. А они думают: смотрите, какой герой.

Они жили в землянках, в траншеях, в грязи. Я им говорю: «Какого черта вы здесь мокнете, ведь вон же два домика стоят». Они на меня смотрят и думают: «Вот это действительно храбрый человек». На другой день прямым попаданием: бба-а-ах!..— и нет одного домика. Тут я начал кое-что понимать.

А в батальоне сразу решили, что я храбрый человек — и комбат, и все: всюду хожу, суюсь и не пригибаюсь.

Комбат говорит мне о храбрости, а я тут же им анекдот рассказал: «На Москве-реке с парохода упала девочка. Все кричат, суетятся, а прыгнуть никто не решается. Вдруг какой-то старикашка — бац в воду! Девочка ухватилась за его бороду, он выплыл и спас ее. Когда он поднялся на пароход, все жмут ему руку, поздравляют, восхищаются. А он говорит: «Все это хорошо, но какой сукин сын меня в воду столкнул?!»

Вот так и я вас спрашиваю: «Храбрый-то храбрый, но