Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Левитас сказал ему:

— Слушайте, вы, артиллерист, который прибыл сюда поддерживать нас огнем артиллерии, слушайте, я расскажу вам анекдот. В газете появилось объявление: «Требуется машинистка, знающая русский, немецкий и французский языки». По объявлению явился еврей в шляпе и с зонтиком под мышкой. Он поклонился и сказал:

«Я прочел объявление, что вам нужна машинистка».

«Да! А разве вы знаете немецкий язык?»

«Нет».

«Ну так, может быть, вы знаете французский язык?»

«Не знаю!»

«А на машинке вы умеете печатать?»

«Не умею!»

«Так зачем же вы к нам пришли?»

«Я пришел сказать, чтоб вы на меня не рассчитывали!» То же получается и с вами,— сказал Левитас артиллеристу.— Вы пришли к нам, сняли шляпу и сказали: «У нас ничего нет, мы не можем вас поддержать». Идите отсюда к чертовой матери! Вы полдня пролежали в тесноте у меня на ногах, из-за вашей рации здесь негде повернуться. А теперь, оказывается, у вас ничего нет.— Левитас ткнул артиллериста и еще раз крикнул: — К чертовой матери!

Земля так промерзла, что ее рвали ручными гранатами, чтобы легче было копать землянку.

Прошу передать эту тетрадь в Политотдел Первой Ударной армии, с тем чтобы она была отослана моей семье по адресу: Москва, Тверской бульвар, 9, кв. 16.

В. Ковалевский

8 февраля.

Передовым частям маршала Жукова осталось пройти до Берлина всего только километров семьдесят.

9 февраля.

Оттепель. Гуси мочат свою шею в лужицах талой воды и обтираются ею, как губкой, настойчиво и долго. Они щиплют, треплют перья на своих крыльях и на хвосте, перебирают их, отделяя одно от другого и, протаскивая через клюв, сдирают сухую зимнюю грязь. Низко приседая к земле, они ерошутся и колотят крыльями об заледеневший снег, выколачивают грязь, стряхивают с себя мусор.

А голуби уже собирают во дворе длинные соломинки и таскают их под крышу, вьют гнезда.

Неужели все быстро раскиснет и мы на всю весну застрянем в Курляндии?

Левитас тоже говорит — на своем опыте в стрелковом батальоне,— что молодежь 1924—1926 годов прекрасно воюет. Хорошо дерутся также те, кто побывал под немцами, пережил оккупацию. Правда, среди оккупированных встречаются люди двух родов: 1) развращенные привилегиями, которыми немцы, по тем или иным соображениям, их баловали, развращенные непротивлением немцам; 2) те, у кого убиты или замучены или же угнаны в рабство родители и родственники; те, кто сам натерпелся от немцев. Это — закаленные ненавистью, получившие к тому же физическую закалку на рытье траншей, танковых рвов и других принудительных работах у немцев. Таких намного больше.

Наша тыловая молодежь тоже закалена работой. Те, кто созрел для боя уже во время самой войны, это не юнцы 1941—1942 годов, для которых война казалась чем-то неправдоподобным.

Левитас утверждает, что большинство новичков прекрасно держит себя в первом бою по неведению. В повторных боях, когда они уже видели смерть рядом с собой и пережили «страсти», им куда труднее, пока не появится настоящее понимание обстановки, спокойствие в бою. Можно было бы о многих сказать так: они лучше всего держали себя в самом первом и в самом последнем бою.

Кстати, о неведении. Для одних оно делает страшным любой звук, и они шарахаются от наших орудийных выстрелов, для других в общем хаосе боевой музыки все звуки значат одно и то же, и они еще ничего не боятся.

Во время напряженного ожидания сигналов воздушной тревоги осенью 1941 года в Москве, я уловил, что составные элементы звуков имеют сходство, или тождество, как бы ни были разнообразны и даже совершенно не схожи причины, их порождающие. Начальная стадия голоса сирены («тревога») имеет сходство со звуками, издаваемыми мотором троллейбуса, плачем ребенка, с идущим полным ходом трамваем, со скрипом дверей и со многими, многими другими. В напряженные дни московских бомбежек казалось, что начинается воздушная тревога именно из-за того, что элементы звука сирены похожи на множество бытовых звуков.

Бывает так, что командир посылает какого-нибудь бойца: «Пойди вперед, посмотри, что там такое...» Боец понимает, в чем дело. В обычное время он никогда не протянет руки командиру первый. Теперь же он жмет командиру руку и говорит: «До свидания!» Он идет специально, чтобы его обстреляли немцы и обнаружили бы, где у них замаскирован пулемет, мешающий продвигаться нашей пехоте. Поэтому он не ползет, он идет во весь рост.

Увидев мою тетрадь для записей, Левитас сказал:

— Я вижу, что здесь все ведут «записки сумасшедшего». Надо и мне завести тетрадь.

Командир-украинец кричит в телефонную трубку:

— По противнику огонечек! А колы ниточка порвется (оборвется связь), так — по три штучки!

Начальник упрекает его:

— Не по уставу подаете команду!

— Товарищ командир,— говорит украинец,— а мы вот так-то повоюем — глядишь, это и в устав внесут. Ведь уставы, так они и пишутся!

Племянник Левитаса на войну пошел солдатом. Ему было восемнадцать лет. Оторвало ногу. Все думали, что он до сих пор солдат. Но вот он вернулся домой в Москву. Оказалось— он уже лейтенант. Мало того, он награжден орденом Отечественной войны. Он ни разу не писал о том, что награжден. Отец нечаянно узнал, что сын получил награду. Укладываясь спать, раздеваясь, сын что-то уронил — на полу звякнуло. Так как с одной ногой ему трудно было наклониться, отец помог ему, поднял с пола,— оказалось, орден.

И вот Левитас уже несколько вечеров подряд пробует написать этому племяннику письмо: начинает, мучается, потом рвет и бросает. И так каждый вечер.

Сегодня он тоже присел к столу. Сразу же посадил на лист «блямбу» — кляксу. Написал несколько фраз, потом снова скомкал, бросил в печку и сказал:

— Ну что я могу ему написать?! К черту! Не буду! Я — дурак, а он умный. Что я могу ему написать? Ведь он стал мудрым за войну. Буду искать себе дурака для переписки.

Левитас часто засыпает на заседаниях или над книгой. Постоянно клюет носом, дремлет. Проснется, и снова голова опускается. Перед сном он сидит часа два около стола —ли -бо читает книгу, либо просто сидит, задумавшись,— и в том и в другом случае он то и дело засыпает, вздрагивает, пялит в книгу глаза и снова дремлет.

В такой позе он очень похож на Сократа перед смертью, уже выпившего чашу с ядовитой цикутой: курносый, большеголовый, с округлым животом