Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,

ну а мы вместе с ним посмеемся и вместе поплачем.

В этой песне Булата Окуджавы, сочиненной им на смерть Владимира Высоцкого, — не только горечь утраты, но и безусловное признание собрата. Отчетливо слышится в ней моцартовское (речь, понятно, не о реальном, а о пушкинском Моцарте): «Ведь он же гений, — как ты, да я…»

Так кто же он такой — Владимир Высоцкий? Вернее, что же он такое? Явление так называемой массовой культуры? Первый среди всех этих Розенбаумов, Клячкиных, Ножкиных и прочих творцов так называемой авторской песни, имя которым легион, — или истинный поэт, место которого в ряду — пусть даже не во главе, а где-то в середине или даже в конце этого ряда, — но все-таки в том же ряду, в котором располагаются в нашем сознании имена всех признанных таковыми российских поэтов второй половины XX века?

Автор одной из появившихся в последние годы книг о Высоцком отмечает:

Характерно, что во всех устных и письменных высказываниях, сделанных после того, как Владимира Высоцкого не стало, сквозь множество похвал, умных суждений, проницательных разборов, сквозь любовь, печаль и протест против преждевременного конца непременно проходит, преимущественно в вопросительной форме: кем он был главным образом? Актером? Певцом? Поэтом? И все честно признаются, что затрудняются ответить окончательно.

И. Рубанова. «Владимир Высоцкий»

Но тут же автор этого высказывания приводит такой отрывок из интервью с Владимиром Высоцким, появившегося незадолго до его смерти в болгарском журнале «Дружба»:

Корреспондентка предложила актеру вообразить, будто он снова молод и только стоит перед выбором жизненной дороги, однако свои возможности и призвание осознает как человек вполне сложившийся. «Как бы, с учетом нажитого опыта, вы распорядились собой?» — спросила журналистка. Высоцкий ответил: «Пожалуй, в этой новой жизни я бы, в основном, писал. Время от времени просился бы поиграть на сцене. Понемногу пел бы для друзей. Ну и, наверное, снимался бы, если бы были интересные роли».

Что бы ни говорили и ни писали о Высоцком многочисленные поклонники ею актерского дара, для нас он все-таки, как Окуджава и Галич, прежде всего — поэт. И сам он, как видим, склонен оценивать свою деятельность на разных нивах искусства — точно так же. В перечне дел, которыми он стал бы заниматься, если бы ему было дано начать жизнь с начала, на первое место ставит: писал бы. То есть — сочинял тексты. И хотя отрывать эта его тексты, эта плоды его поэтической музы от других его ипостасей — актера и певца — это значит совершать над ними чудовищное насилие, лучшие из них все-таки выдерживают даже и это жестокое испытание, граничащее с прямым надругательством над песенной их природой.

Друг подносил мне водку в стакане,

Друг говорил, что это пройдет,

Друг познакомил с Веркой по пьяне, —

Верка поможет, а водка спасет.

Не помогли мне ни Верка, ни водка:

С водки — похмелье, а с Верки — что взять!

Лечь бы на дно, как подводная лодка, —

И позывных не передавать!..

Это лирическое стихотворение можно просто читать. Хочешь — глазами, а хочешь — вслух. Но оно существует, живет. Даже и без голоса Высоцкого, без неповторимого хриплого его баритона.

То же можно сказать и о таких знаменитых песнях Высоцкого, как «Случай на шахте» («Сидели пили вразнобой мадеру, старку, зверобой…), «Наводчица» («Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою…»), «Диалог у телевизора» («Ой, Вань, гляди, какие клоуны!..»).

Но есть у него и другие песни, не способные жить самостоятельной, отдельной от него жизнью. Их оторвать от его ипостаси актера и певца, от его голоса, от всего его облика — совсем уже невозможно. Предприняв такую попытку; мы не то что обедним, исказим до неузнаваемости их живую ткань — мы просто убьем их.

Яснее всего это видно на примере тех текстов Владимира Высоцкого (а таких у него — большинство), на которых лежит особенно мощный отпечаток захватавшей и покорившей его стихии блатной песни.

Интеллигенция поет блатные песни

Где-то в начале 60-х Евгений Евтушенко с высот своей революционной гражданственности констатировал это с горечью и укоризной:

Интеллигенция ноет блатные песни.

Она поет не песни Красной Пресни!

На крылатые эти строки тотчас откликнулся ироническим перифразом Наум Коржавин:

Интеллигенция поет блатные песни:

Вот результаты песен Красной Пресни.

Смысл этого саркастического отклика был в том, что интеллигенты, распевавшие некогда песни Красной Пресни, получили за это в награду сталинские лагеря, где им пришлось делить нары с блатарями и заимствовать у них их песенный репертуар. За что, дескать, боролись, на то и напоролись.

В таком понимании природы этого явления есть немалый резон. Однако тяга интеллигентов к блатному фольклору этим объяснением не исчерпывается. Интерес и даже влечение к блатной песне у российских интеллигентов возникли задолго до наступления эпохи раннего реабилитанса. И влечение это было не только потребительским, но и сугубо творческим: интеллигенция не только увлеченно пела блатные песни, но и сочиняла их.

В конце 40-х – начале 50-х очень популярны были песни про графа Толстого, который «мяса и рыбы не кушал, ходил по именью босой», про венецианского мавра Отелло, который «один домишко навещал», а Шекспир «узнал про это дело и водевильчик накропал», про датского принца Гамлета «Ходит Гамлет с пистолетом, Хочет когой-то убить, Он недоволен белым светом, Он думает Быть или не быть?»

Песни эти сочинили три московских интеллигента — Сергей Кристи, Владимир Шрейберг и Алексей Охрименко.

Примерно в это же время молодой ленинградский литературовед сочинил песню, мгновенно ставшую такой же популярной, как песни, сочиненные московской троицей:

Стою себе на месте,

Держуся за карман,

И вдруг ко мне походит

Незнакомый мне граждан…

А он говорит: «В Марселе

такие кабаки,

Такие там ликеры,

Такие коньяки!

Там девочки танцуют голые,

Там дамы в соболях,

Лакеи носят вина,

А воры носят фрак».

Песня сразу пошла в самиздат, влилась в «интеллигентский фольклор», а отдельные ее словесные обороты («Советского завода план», «С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде») прочно вошли в состав, в тезаурус