Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

Таковы были неписаные условия той игры. И он их принял.

В открытую с властью он не воевал. Он просто не вписывался в официальную советскую поэзию всем своим существом, самой сутью своего песенного, лирического дара.

Но в конце концов власть — скрепя сердце — вынуждена была его признать. В день его 60-летия (это был День Победы — Булат родился 9 мая) был большой его вечер в зале Чайковского. На афише значилось что-то казенно-патриотическое, вроде — «Вечер фронтовой лирики». Но пел и читал там Булат все свои песни и стихи. Все, какие хотел. В том числе и те, которые в глазах начальства были совсем уж крамольными.

У Галича так не получилось. И не могло получиться.

Он сразу, с самых первых своих песен попер на советскую власть, что называется, впрямую. В лоб.

Дело тут, конечно, совсем не в том, что Галич был храбрее Булата, что у него было больше гражданской, да и простой человеческой, так сказать, физической смелости. Просто такова была природа его художественного дара. Природа песенного дара Булата Окуджавы была иной. Вот и все.

Песни Булата — это лирика, лирическое самовыражение свободного человека. Песни Галича — это, скорее, эпос. Или, если угодно, — драма.

До того как он стал сочинять свои песни, Александр Аркадьевич, как известно, был вполне преуспевающим драматургом. Его комедия «Вас вызывает Таймыр» на протяжении многих лет шла в Театре сатиры с большим успехом.

Этот опыт драматурга в песнях Галича очень ощутим.

И отчасти именно это объясняет, почему уже самыми первыми своими песнями Галич, почувствовав сладость свободы, сладость неподцензурности, сразу впал в самую что ни на есть откровенную антисоветчину.

Вот одна из ранних, самых первых его песен — про останкинскую девочку Леночку Потапову, стоявшую на своем милицейском посту. В нее влюбился проезжавший мимо «красавец эфиоп», и дело кончилось ослепительно счастливым браком:

Когда, покончив с папою,

Стал шахом принц Ахмет,

Шахиню Л. Потапову

Узнал весь белый свет.

Вроде бы никакой политики не предполагает эта маленькая мелодрама, а тем более благостный ее хеппи-энд. Голубая мечта девочки из народа, претворенная в реальность. И если бы случилось так, что этот сюжет привлек к себе внимание Булата Окуджавы, у него вышла бы пусть ёрническая, стилизованная, но в конечном счете лирическая песенка вроде «Ваньки Морозова».

Галич сразу насыщает разработку этого сюжета такой конкретностью, наполняет его такими реалиями и деталями, что песня уже с самых первых своих строк становится «непроходимой».

Гулять бы ей с подругами

и нюхать бы сирень!

А надо с шоферюгами

Ругаться цельный день…

Иной снимает пеночки,

Любому свой талант,

А Леночка, а Леночка —

Милиции сержант.

Это еще — только экспозиция. Действие еще даже не началось. А у цензора уже есть повод (и не один!) бдительно вскинуться:

— Разве работники нашей милиции ругаются? Насколько нам известно, они безукоризненно вежливы. И что это за слово такое — «шоферюги»? И кто это, интересно, в нашей стране «снимает пеночки»? Кого имеет в виду автор?

Но это все, как говорится, цветочки. Ягодки впереди:

А утром мчится нарочный ЦК КПСС

В мотоциклетке марочной

ЦК КПСС.

Он машет Лене шляпою,

Спешит наперерез —

Пожалте, Л. Потапова,

В ЦК КПСС!

А там, на Старой площади,

Тот самый эфиоп,

Он принимает почести,

Тот самый эфиоп,

Он чинно благодарствует

И трет ладонью лоб,

Поскольку званья царского

Тот самый эфиоп!

Уж свита водки выпила

А он глядит на дверь,

Сидит с моделью вымпела

И все глядит на дверь.

Все потчуют союзника,

А он сопит, как зверь,

Но тут раздалась музыка

И отворилась дверь…

Даже в этой, самой ранней, самой невинной, самой «неполитической» своей песне Галич замахнулся на «святая святых» — на ЦК КПСС. Священный дом на Старой площади и все происходящее в этом доме изображается автором не только без полагающегося в этом случае душевного трепета, не просто реалистически даже, а прямо-таки издевательски. Одна эта «модель вымпела» чего стоит.

А вскоре появился у него еще один «городской романс» — и тоже про останкинскую девочку, такую же, как Леночка.

Здесь тоже — как всегда у Галича — крутой замес настоящей человеческой драмы. Но уже без хеппи-энда, без счастливого, благостного финала. А от реалистических подробностей и деталей, придающих рассказываемой истории ощущение предельной жизненной достоверности, у цензора, ежели бы текст этой песни попался бы ему на глаза, просто волосы встали бы дыбом:

Она вещи собрала, сказала тоненько:

А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою!

Тебя ж не Тонька завлекла Губами мокрыми,

А что у папи у ее топтун под окнами,

А что у папи у ее дача в Павшине,

А что у папи холуи с секретаршами.

А что у папи у ее пайки цековские,

И по праздникам кино с Целиковскою…

Песня как бы разбита на два голоса. Начинает ее — голос героини, а завершает, заключает — мужской голос. Голос того, о ком героиня говорит презрительно, что его «не Тонька завлекла губами мокрыми».

А папаша приезжает сам к полуночи,

Топтуны да холуи все по струночке!

Я папаше подношу двести граммчиков,

Сообщаю анекдот про абрамчиков!

А как спать ложусь в кровать с дурой-Тонькою,

Вспоминаю той, другой, голос тоненький…

Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино,

В Останкино, где «Титан» кино,

Там работает она билетершею

На дверях стоит вся замерзшая,

Вся замерзшая, вся продрогшая,

Но любовь свою превозмогшая,

Вся иззябшая, вся простывшая,

Но не предавшая и не простившая!

Этой не предавшей и не простившей останкинской девочке противостоит у Галича номенклатурная «товарищ Парамонова», самим своим номенклатурным положением обреченная на то, чтобы простить своего согрешившего супруга:

И сидим мы у стола с нею рядышком,

И с улыбкой говорит товарищ Грошева —

Схлопотал он строгача, ну и ладушки,

Помиритесь вы теперь по-хорошему.