Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

20 декабря. «Может ли быть так, чтобы вообще не было никакой связи с этой жизнью? Но если искушение остается и до самой смерти и самый большой соблазн думать, что уже нет никаких соблазнов, то не может быть».

1967.10.II. «В чем сейчас моя ложь? Я не могу открыть ее. Может, слабость фактичности?

Чем больше сознание вины греха, тем больше праведности. А у меня сейчас наоборот: чем больше праведности, тем больше греха. Я нарочно записал в такой фарисейской форме; я „не почитаю себя достигшим, а только стремлюсь…“, но, чем больше стремлюсь, тем больше у меня греха. Может, потому, что нет лестницы Иакова — фактического стержня и основания моей жизни.

Определенный факт при определенном фактическом основании — не грех, при отсутствии этого фактического основания — грех.

Фактическое основание — ноуменальная нужда во мне».

Последняя запись — за месяц до приезда Гали, незадолго до записи Т. — о том, что страшно одиночество вдвоем (со мною). Не об этом ли думал и я, когда писал о слабости фактичности, об отсутствии фактического контингентного стержня жизни? Во всяком случае искал его. Неслучайность случайности.

†.1967.25.V. «…Я стою как перед чудом. Но сколько времени можно стоять перед чудом?» Это записано не по поводу Т. Но через несколько месяцев действительно случилось чудо — неслучайная случайность. А через год Бог ввел меня в трансцендентную ситуацию.

7. VI. «Система не должна быть повсюду плотной, то есть вполне рационализированной и последовательной. Это относится и к жизни: должны быть промежутки и щели. Тогда приходит Бог и заполняет их». Уже полтора года — непоследовательности, промежутки и щели и Бог приходит и заполняет их.

16 декабря. 3 декабря снова выбило меня из некоторого равновесия, в котором, мне казалось, я устанавливаюсь, погрешность снова превысила допустимую норму, Тифон пожирает меня, а Исида больна.

17 декабря. Во-первых, Т. — энтелехия всех нас пяти, преимущественно же Ш., Л. и моя, то, что сказала Т. в июне, — общая суть, ноуменальная суть. Я почувствовал это в декабре 1963 г., когда бывал у Т. после кладбища, но не зафиксировал, то есть не осмелился подумать, поэтому забыл. В апреле 1967, когда была Г. [Викторова], почувствовал тогда же и то же, что сказала Т. в июне: Т. и я — мы вместе члены одного и того же ордена, понимающие друг друга с полуслова, даже взгляда. Но может ли быть ноуменальное отношение без исключительно личного, не станет ли равное отношение ко всем, даже равная любовь ко всем — безразличием ко всем? Тогда во-вторых, Т. стала для меня, как дьякониса Фива для апостола Павла, как Екатерина для Сузо. Не стала, а всегда была, и я понял это снова. Но кем была дьякониса Фива для апостола Павла, мы знаем только из человеческого предания, о Екатерине же я писал в «Взгляде»: не была ли она наиболее хитрым соблазном для Сузо? Но ведь я не апостол Павел и даже не Сузо — я не мог вместить, и был один соблазн, а стал другой — так я думал в начале неслучайной случайности. А затем уже не знал, что думать, ничего не думал. Я знал, что Т. снова, окончательно и прочно вошла в меня. Когда, потеряв лестницу Иакова, с 1964 г. я стремился к соборности, я искал ее не там, где мне завещано и повелено искать, и не нашел. Невидящий взгляд научил меня ничего не ожидать и ничего не желать. Но с неслучайной случайности я снова стал и желать, и ожидать.

В-третьих. И здесь я виноват перед Т., нарушив серый покой и дав черное беспокойство. Мой монофизитизм не оправдание, потому что и вина без вины — моя вина, наибольшая. Вина двойная: зачем снова пожелал и ожидал? Ведь ноуменальные отношения… Я неверно сказал: …не я их начал, не я снова бросился к Т. — меня бросило к Т., Бог бросил меня к Т., а виноват я… И еще: за то, что ко всем, кроме Т., омертвел, и прежде всего моя вина за 3 декабря.

Я повторял за апостолом Павлом: Господом моим Иисусом Христом мир распят для меня, и я для мира. И всё же желал и ожидал. Чего — только ли соборности? Но я искал не там, где надо, и были соблазны. Тогда мне был послан невидящий, пустой взгляд. Я перестал ожидать и желать. Но потом снова пожелал и стал ожидать. Я имею в виду ожидание, о котором уже писал: оно противополагается надежде (апостол Павел). Вероятность ожидаемого больше нуля и меньше единицы, вероятность надежды имеет только два значения: 0 и 1. Ожидаемое — человеческая суета, надежда — Божественное безумие. Опустошенный, невидящий взгляд освободил от первого. Но тень его осталась — моя вина перед Т. Я стал искупать ее. Но снова в грехе. И снова ожидание и желание. Я ушел от одного греха и попал в другой грех. И даже не знаю, что мой грех: пртр или монофизитизм.

18 декабря. Т. несколько раз повторяла: но ведь то, что я сказала о «Наташе и Куприянове», все мои записи — чисто личное, что там может быть интересного для других, не только для тебя, но для других? Не только в искусстве или философии, может, и в науке если что и интересно, то потому, что в основе лежит личное. Кант был педантом и писал педантически школьным языком, но все три «Критики» поэтичны, даже в «Критике чистого разума» чувствуется, что все мысли, сказанные там, не продуманы, а именно пережиты, мучительно пережиты. Его философия именно субъективна, абсолютно субъективна, а потому и абсолютна. Объективность же — абстракция, пустые слова. Книга К. Барта именно объективна, поэтому не абсолютна, просто ничто.

В личных записках Т. — абсолютная субъективность, личное, которое не только личное, а абсолютное — свидетельские показания? И как сказал Ш. по другому поводу: если она этого не знает — тем лучше.

Вчера я был у Т. Две недели фактически я не видел Т. — в прошлый раз почти не был с ней один. И дошел до какого-то полного опустошения. Как Антей, прикасаясь, получаю вновь силу.

19 декабря. Жизнь я продумал, а мысли пережил. Весной 1911 г. появилась мысль, сознание себя, а за ним еще очень смутно сознание Бога. Затем 1920 г. — после доклада у Лосского, затем конец 20-х —