Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

8 января. Я написал, что конвергенция началась с 17.VIII.34 г. Это схематично и не совсем верно. Ведь Георг пришел в 1932 г., он же указал мне на ложь дивергенции — разрыв между тем, что я пишу, и тем, что я есть. И еще до этого, в 1928 г. — «Душевный праздник», — я понял то же самое. Может, всё время происходит какое-то возвращение к себе?

В каком-то смысле обе схемы верны: несомненно, радиус жизни расширяется и, несомненно, происходит конвергенция. Поэтому я сам разрываюсь.

12 января.

A. Besitztricb.

B. Sexualtrieb.

C. Machttrieb.

D. Selbstbestimmungstrieb — eigentliche Existenz.

A. Даже как незаинтересованное обладание знанием — эрудиция, начитанность — меня, в общем, тоже не интересовало, к тому же и память у меня направленная, а не общая, обладание же имуществом («приобрел») совсем не интересовало никогда.

B. Было и есть, может, даже сильное, но в уродливом монофизитском проявлении.

C. Во внешнем — нет. А во внутреннем? Как скупому рыцарю, мне было достаточно сознания возможности власти, причем только интеллектуальной — стеклянный корабль: я построил новый мир, я всё могу, мне достаточно было этого «могу».

D. Стеклянный корабль, «могу» и было моим самоопределением.

Так получается при внешнем анализе — profanum. Я говорю здесь не столько о том, что писал, но что я чувствовал, когда писал. Если мне возразят, что это был самообман, то я спрошу: а зачем я обманывал себя? Ведь до 1941 г. и моим четырем читателям я показывал очень немногое из того, что я писал, — я считал, что это еще не готово. А с 1941 г. до 1964 вообще никому не показывал. Если я себя не обманывал, то только потому, что я действительно стремился к тому, что может показаться самообманом. Если же я действительно стремился, то, значит, не обманывал себя. Ведь я имею в виду не содержание и не так называемую объективность того, что я писал, а именно мое чувство и стремление — Grundtrieb.

Если в «Вестниках» я писал о воздержании от суждения, то я действительно видел некоторую абсолютную реальность в внутреннем молчании — Epoche, то есть не в Selbstbestimmung, а именно в Nichtselbstbestimmung. Если, закончив «Квадрат миров», я записал: теперь я пуст и чист, почти чист, то действительно, заканчивая вещь, я ощущал какое-то опустошение, Божественное опустошение, об этом же я писал и в «Рассуждении о несуществующем», это было Божественное ничто, я действительно чувствовал, как писал позже, что я что как ничто. Что это — Selbstbestimmung или Nichtselbstbestimmung?

А стеклянный корабль? Это некоторое удовлетворение. От чего? От ощущения некоторой абсолютной прочности и твердости. Не примешивалось ли некоторое тщеславное удовлетворение оттого, что именно я написал? Во всяком случае это не было главным — ведь никто не знал, что я написал, конкретно после 1941 г. я никому и не собирался показывать. Но написал ли я или только записал? Не в этом ли различие низкого и высокого стиля? В низком — я пишу, в высоком — записываю то, что только проходит через меня. Гордился ли, что проходит именно через меня? Была ли полная нищета духа? Может, и не было. И всё же если только проходит через меня, то не Selbstbestimmung, а Nichtselbstbestimmung.

Сегодня всё утро грызет в груди. Что это? Если не связано с чем-либо определенным, то ощущение какой-то переполненности своей собственной грязью, своей Selbstheit. Когда что-то пройдет через меня и я опустошусь, оно проходит. Большей частью, когда напишу что-либо, даже в этих тетрадях, или хорошо помолюсь, то есть выскажусь. Перед кем? Если только перед самим собою, то не проходит, перед самим собою именно грызу себя. По-видимому, есть разница — как я высказываюсь. Если очищаюсь, то есть радикально высказываюсь, полностью, то это уже, по-видимому, не перед самим собою и не я сам высказываю себя. Я сам грызу себя самого, могу ли я сам освободиться от себя самого? Тогда — перед Богом, и Он освобождает меня от меня самого: «Мы не знаем, о чем должно молиться, Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за нас». И когда пишу, особенно вещь, всегда есть ощущение независимости вещи от меня, ее внутреннего строения, архитектоники, которую мне надо угадать, увидеть, поэтому, продолжая писать начатую вещь, прочитываю уже записанное, в нем уже заключена форма целого, самое целое.

А эти тетради? Но если моя душа принадлежит не мне, а Богу, то и в этих тетрадях я не пишу, а записываю то, что Бог дает мне увидеть в моей душе, саму мою душу, принадлежащую не мне, а Ему. Поэтому и здесь нет Selbstbestimmung и моя eigentliche Existenz заключается именно в моей Nichtigkeit, Uneigentlichkeit, в Uneigentlichkeit meiner Existenz, потому что Eigentlichkeit и eigentliche Existenz принадлежат только Богу, а я — что как ничто.

Когда я утверждаю Nichtselbstbestimmung — это не отрицает моей вины и ответственности. Наоборот, и вина и ответственность бесконечно возрастают именно потому, что они в конце концов не зависят от меня, от моего поведения, желания и мнимых заслуг, они бесконечны, потому что возложены на меня Богом, и тем более что я сам ничего не могу сделать — Он всё делает, а я виноват. Selbstbestimmung — в сознании своей вины без вины, в вере, в вопле и покаянии, которые опять-таки дает мне Бог, Selbstbestimmung в моей Nichtselbstbestimmung, в Боге.

Основное разделение: есть ли разрыв непрерывности и единства в жизни сознания, в сознании или нет. Если есть, то и в психологии должны быть оставлены щели и промежутки, куда приходит Бог. Это по поводу Келера.

«Kontinuität und Einheit des Lebens…» Именно Diskontinuität [нем.], разделение, разрыв жизни и сознания.

Как бы ни относиться к тому, что я сейчас написал, к тому, что я действительно, реально всегда ощущаю и чувствую, есть два взгляда на жизнь, определяемые словами: Selbst, Kontinuität или Nichtselbst, Diskontinuität, то есть я сам или не я сам, тогда Бог, и каждый из этих взглядов на жизнь и есть жизнь. И то, что я сейчас записал, — я именно записал, а не написал. Hypoteses non fingo.

13 января. Хайдеггер иногда, может, и часто, говорит о том, что надо, но всегда не так, как надо. От этого я почувствовал сейчас на себе всю тяжесть бытия, тяжесть и боль бытия, почувствовал как-то особенно болезненно. Не оттого, что он