Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

«На обоях человек, а на блюдечке четверг» категориальная бессмыслица? Неправильное соединение пространственной (блюдечко) и временной категории. Но и здесь возможна семантическая редукция:

Абсурд, или бессмыслица, всегда понятие семантическое, то есть отношение слова или знака к обозначаемому. Но Слово стало плотью. Тогда бессмысленное слово, то есть бессмыслица, стало пониманием моего существования, так как вочеловечение Слова алогично. И это тоже нельзя понимать иносказательно: если крест — соблазн для воли, безумие для разума и Божественное безумие посрамило человеческую мудрость, то только семантическая бессмыслица высказывает экзистенциальную и онтологическую реальность (косвенная речь, Кьеркегор). И здесь остается только один соблазн, а не как обычно два, потому что те, кто ищет смысл в смысле, в осмыслении бессмыслицы (Гуссерль, Wesensschau) не впадут в этот соблазн: осмысляя фактическую бессмысленность, уничтожают ее, возвращаются к человеческой мудрости. Поэтому остается только соблазн имманентизма и релятивизма — Хайдеггер, Сартр, Камю. Но если звезда бессмыслицы не Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость, то она станет только другим полюсом человеческой мудрости: бессмыслица без абсолютности, без абсолютно алогичного личного Логоса — релятивизм и психологизм, и также абстрактна и сомнительна, как и безличный рациональный логос, хотя бы его и писали с большой буквы, также абстрактна, как и рациональный абсолютизм.

Различие бессмыслицы неосмысленной (круглый квадрат) и quasi осмысленной (Богочеловек, вина без вины, несвободная свобода, мое существование) не в том, что первая бессмыслица семантическая, а вторая — экзистенциальная и онтологическая, но только в содержании. Всякая бессмыслица — семантическая категория, но квадрат и круг существуют только в мысли, а Бог и я — реально. Только поэтому абсурд 1-го рода только семантический, а 2-го рода — семантический и экзистенциально-онтологический: алогичное слово, высказывающее абсолютную, а не относительную реальность, то есть в конце концов — Само алогичное Слово.

7 января. Когда я иногда читаю современные книги по философии и теологии, я вижу, что то, о чем я думаю и пишу, думают и пишут и на Западе. И всё же я нахожу очень небольшое для несведущего, а на самом деле очень большое отличие. То, что они пишут, иногда почти то же, что я думаю и пишу. Но это почти и есть отличие самой последней истины от самой последней лжи, Христа от антихриста. Ведь антихрист — почти Христос, почти и есть самая большая ложь. Они тоже сейчас всё время говорят, что философия — это философская антропология, некоторые даже — теоцентрическая антропология. Они полностью приняли бы, а может, и сами поняли бы мое применение христологии к антропологии. Но и это тоже было бы почти. Из того, что я читал и знаю о них, я предполагаю, что, применив христологию к антропологии, они перешли бы почти незаметную, но очень точную границу возможного и допустимого и свели бы христологию только к антропологии, то есть к иносказанию, как это понял и Ал[ександров], когда я говорил ему о христологических диспутах IV–VI вв. Но переход этой незаметной, но точной границы и есть ересь — несторианства или монофизитизма: имманентизм и психологизм или абстрактный трансцендентизм — другой полюс имманентизма (Гуссерль — Wesensschau, К. Барт — абсолютное трансцендентирование Бога, но абстрактное настолько, что фактически Его уже нет). Несторианство не обязательно имманентизм, монофизитизм — не обязательно трансцендентизм. Несторианство, начиная с чрезмерного разделения, приходит к абстрактной трансцендентности Бога (К. Барт): отделяя неслиянность от нераздельности, абстрактно имманентизируя человеческую природу, отдаляя Бога от человека, приходят к абстрактной трансцендентности Бога. Монофизитизм, отделяя нераздельность от неслиянности, начиная с абстрактного трансцендентизма приходит к имманентизму — гипостазируя понятие, разум, сущность, волю. Пример: Фейербах — вторая главная заповедь, Кьеркегор — первая; то, что я уже писал: от Фейербаха через Маркса к Сталину, от Кьеркегора к Сартру. Или: историзм приходит к утверждению историзма историзма — Гадамер, философы, философствующие ни о чем. Если христология только иносказание, то и применение ее к антропологии не абсолютно: только иносказание и психологизм; если нет личного Бога, то и моя личность — только абстракция и иносказание. Другой соблазн: отделять меня существующего от меня думающего и философствующего. Поэтому и последняя тетрадь этих «Принадлежностей» между восьмой и десятой тетрадями — я буду обозначать ее 8/10 — как бы она ни была написана, существенна и важна не только для меня, но и для философии и теологии; и особенно для метатеологии. Не только в тех частях, где я пишу о христологической антропологии, абсурде и пр., но и в чисто личных записях, потому что не только я, но и всякий человек живет в трансцендентной ситуации, его душа принадлежит не ему, а Богу, как и я, он призван к тому, чтобы понять свое место в трансцендентной ситуации или, что то же, перестать быть ее акциденцией и стать ее субъектом, вину-culpa перевести в вину-causa. Эта задача — дважды двойная, как и две главные заповеди: во-первых, к Богу и к ближнему, во-вторых — от Бога и к Богу. Последнее я понимаю так: без Его воли и волос с головы моей не упадет, значит, всё совершает Он, а виноват я. Понимание моей вины — через Христа. Теоретически — применение христологии к антропологии, практически — вера в Христа.

Дилемма: или от всего отказаться, даже от того, что считается самым высоким, — от своего разума, или честно признать, что «все мои помыслы от юности моей к злому», что «грех я и все мои помыслы грех», что и в жизни и в мыслях я не христианин, а язычник, если не хуже. Так как первое ни для кого невозможно, то я христианин только тогда, когда пойму, что я не христианин, я смел только тогда, когда увижу и признаю свою трусость. Больше всего ума надо, чтобы понять свою глупость, больше всего праведности, чтобы понять свою неправедность, больше всего смелости, чтобы понять свою трусость. Это возможно только для того, кто уязвлен Христом. Чем жить почти по Христу и лицемерно успокаивать себя, что живешь или приближаешься к жизни по Христу, лучше прямо сказать: да, я живу и думаю, как язычник; и тосковать по Христу. Уязвленный Христом знает, что он не христианин, и тоскует по Христу. Христианство и есть тоска по Христу, и пока живешь — не больше. И Христос сказал: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в