Русский героический эпос - Владимир Яковлевич Пропп

class="p1">Этой цели соответствует и характер седлания и снаряжения в путь. Иногда это обычное богатырское снаряжение коня, при котором герой имеет все самое лучшее «не для красы‐басы, а для крепости». Но для Дюка это выражение не подходит, хотя оно иногда и применяется. Дюк седлает своего коня именно «для красы‐басы». Так, о попоне его коня поется:

Строчена была попона в три строки:

Перва строка была красна золота,

Другая строка чиста серебра,

Третья медью‐казаркою,

Которая медь подороже злата и серебра,

Подороже скатного жемчуга;

Дорога́ была попона во три тысячи.

(Рыбн. 181)

Дюк кладет в тороки свое цветное платье и дорогие стрелы – больше ничего.

Орест Миллер находил, что «крута» Дюка описывается как западнорыцарская; на самом деле в облачении Дюка нет ничего ни рыцарского, ни специфически западноевропейского. Снаряжение его не военное. Никогда не упоминается ни о шлеме, ни о мече или щите с гербом, ни вообще о вооружении, кроме дорогих стрел. Тем подробнее описывается убор коня:

Подпруги были шелковые,

Шпеньки были все булатные,

А пряжка у седла красна золота.

Тогда шелк не рвется и булат не трется,

Красно золото не ржавеет,

Молодец на коне сидит, сам не стареет.

(Рыбн. 29)

Впрочем, конь, как мы еще увидим, обладает прекрасными достоинствами, хотя скорее спортивными, чем военными. Он замечательно быстро бегает и делает огромные скачки.

Истинная цель выезда хотя и не высказывается прямо, но становится ясной из сцены прощания Дюка с матерью. Эпические матери бывают очень мудры и прозорливы. Такова и мать Дюка. Она видит сына насквозь. Его отъезд ей вовсе не по душе. Как истая русская купчиха или боярыня, она скрывает размеры своего состояния. Она понимает, что Дюк едет хвастаться, и боится огласки своего богатства:

Если случит Бог во граде во Киеве,

Ты не хвастай животинками сиротскими,

Сиротскими животинками, вдовиными.

(Рыбн. 29)

Дюк едет в Киев. Мы уже видели, что город, из которого он выезжает, носит несколько фантастический характер. От Киева он отделен тоже фантастическими препятствиями, а именно тремя заставами: толкучими горами, клевучими птицами и «змеем горынищем» (очень подробно – Рыбн. I, 29). Дюк никогда не вступает в бой с ними. Он спасается бегством, быстротой своего превосходного и дорогого коня.

Таково первое дорожное приключение Дюка. Сам по себе мотив заставы с чудовищными животными – весьма древний и восходит к догосударственным временам русского эпоса. Здесь же он использован весьма реалистически, как средство обрисовки характера Дюка.

Этим же целям подчинено второе приключение Дюка по дороге в Киев. Он наезжает на шатер и видит спящего в нем богатыря. В русском эпосе такая встреча очень обычна для былин, предметом которых служит единоборство двух героев. Один застает другого спящим, затем они вступают в бой и наконец братаются (единоборство Ильи и Добрыни, Добрыни и Алеши и т. д.). Но Дюк отнюдь не стремится к бою. В одной из лучших записей этой былины (от Сорокина) Дюк в смущении стоит перед шатром, где спит могучий богатырь, как впоследствии оказывается – Илья Муромец. Положение Дюка щекотливое. Войти в шатер – значит рисковать быть убитым, бежать – значит быть настигнутым:

Теперь‐то мне на уезд как поехати – не уехати,

Как в шатер идти – так убьет меня богатырь.

(Рыбн. 131)

Мысль о бое Дюку вообще не приходит на ум, он думает только об опасности и бегстве. В этом затруднительном положении он решает испытать судьбу гаданием: если конь Ильи допустит Дюкова коня есть с ним пшеницу белояровую – это добрый знак, тогда он войдет в шатер и избежит боя. Если же нет – он пустится в бегство.

Ежели кони станут смирно есть ту пшеницу белоярову,

То пойду в шатер – меня не тронет богатырь;

Ежели кони драться станут у той пшеницы белояровой —

Я поеду на уезд, ежели могу уехати.

(Рыбн. 131)

Кони мирно едят пшеницу, и Дюк входит в палату. Илья просыпается разъяренный, ругает его и зовет в поле драться:

Ты на что меня будишь от крепкого сну богатырского?

Аль тебя бьют во чистом поле мурзы‐татары поганые,

Аль самому тебе хочется съездить во чисто поле,

На дело на ратное, на побоище смертное,

Кто из нас повынесет из чиста поля буйны головы?

(Рыбн. 131)

Теперь Дюк не уповает на свою золотую кольчугу или стрелочки с самоцветными камушками. Он пускает в ход лесть. Он сразу же отказывается от боя, потому что Илья – такой знаменитый и сильный герой, с которым бой невозможен.

Ай же ты, удалый добрый молодец!

Нету с тобой да супротивника

По матушке по святой Руси:

Один у нас богатырь по святой Руси —

Старый казак Илья Муромец:

Некому с тобой да ведь боротися.

(Рыбн. 144)

В записи от Сорокина Дюк пускается на другую хитрость: он слезно плачет и уверяет Илью, что он приехал для того, чтобы поучиться у него «богатырской поездки».

Простодушный Илья верит всем словам Дюка, принимает его лесть за чистую монету, берет его в ученики и обещает ему всякое содействие.

Так Дюк минует опасность быть побитым Ильей Муромцем и завоевывает себе в нем друга. Впрочем, былины никогда не сообщают о том, как шла богатырская выучка Дюка. После встречи с Ильей Дюк едет дальше, в Киев, и благополучно в него прибывает. С этого момента начинается главная часть повествования, тогда как все, что предшествует прибытию в Киев, носит вводный характер.

Достаточно вспомнить выезд в Киев Ильи Муромца и его подорожные приключения с осажденным Черниговом и Соловьем‐разбойником, чтобы ясно ощутить отличие былины о Дюке от собственно героических былин. Подорожные приключения Дюка отнюдь не обязательны и встречаются довольно редко.

Прибыв в Киев, Дюк прямо отправляется ко двору Владимира, где сидят князья и бояре. Здесь он приводит присутствующих в изумление своим странным видом.

Тут сидят князья, бояра,

Скочили все на резвы ноги

И глядят на молодца, дивуются.

(К. Д. 3)

Его принимают за иностранца:

И тут видит князь молодца незнакомого,

Из других земель приезжего.

(Рыбн. 63)

Чаще, однако,