Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

… у Островского один купец говорит: как хочется блинков поесть, хоть бы умер кто из знакомых.

Сейчас грипп. Я очень боюсь, чтобы не заболела Т. И здесь, кажется, уже вне выбора, непосредственно: уж если суждено кому из нас заболеть, то пусть я, а не Т. И также пусть не Л[ида] и не М., а я.

20 января. Глава из книги Померанца. Всё же он не определяет абсурда, то есть звезды бессмыслицы. Может, так: не единство A и Ā в третьем, а тожество A и Ā в Ā, то есть во втором. Это применимо и к Лёниному иероглифу. Я возьму Лёнины примеры. Огонь, сидение у камина, смотрение на огонь. Огонь — A. Но то, что я при этом вижу, ощущаю, чувствую, совсем не огонь: Ā. Omnis determinatio est negatio. Но обычно — определенное и противоположение: не это, а то. Здесь же только не это, то есть ощущение, чувство, состояние, при взгляде на огонь в камине совсем не огонь, причем у каждого различное и всё же то же самое в различном. Огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь. Если я отойду от камина, само чувство-ощущение прекратится, останется только воспоминание о нем. Поэтому я и говорю, что огонь здесь не символ, а именно огонь и как огонь — не огонь, а некоторое душевное или духовное состояние. Определить его нельзя, можно высказать только неопределенным отрицанием: не огонь, хотя и огонь и как огонь — не огонь. Второй пример: въезд в город в «Мертвых душах». Третий: «Дама с собачкой» — пристань, дама, собачка, гуляние дамы с собачкой. Иероглиф всегда материализован, то есть материальный, материальная ситуация, и как материальный — нематериальный. Неопределенное отрицание только отталкивается от определяемого, но не определяет его, только говорит: смотри и, если есть глаза, увидишь. Что? Материальное, которое как материальное уже не материально, а духовно. Поэтому иероглиф не определяется, но может быть точно указан: не определение, не объяснение, а указание и обращение внимания, взгляд. Структурный анализ тоже только находит и обращает внимание и взгляд на иероглиф. Я пробовал делать это с вещами Введенского.

Померанц не знает различия определенного и неопределенного отрицания и онтологичности неопределенного, поэтому не знает и абсолютности абсурда. Осмысление абсолютного абсурда, то есть бессмысленности, в том, что я перевожу бессмысленность из одной формы в другую, бессмысленность, не имеющую ко мне отношения, в бессмысленность, имеющую ко мне отношение — к моей жизни, применяю ее к себе, тогда непосредственно чувствую ее как Божественное безумие, посрамившее человеческую мудрость — мою человеческую мудрость. То же самое и иероглиф: если я не ощущаю иероглиф как иероглиф моей жизни, определенного моего состояния, то я еще и не вижу его. Но всё равно абсурд остается абсурдом, величайшей и блаженной тайной. Я не уверен, что Померанц это чувствует и понимает, хотя книга его очень интересна.

Опустошенный взгляд в «Видении» — тоже иероглиф, ведь он был материальный — я видел его всё время два месяца, и именно как материальный он был нематериальным. Вообще все мои вещи начинались с видения какого-то иероглифа: «Вестники», «Мир перед Богом», «Формула несуществования» — в этих вещах я и сейчас помню иероглифы, из которых они возникли. Только понятие материальности надо расширить: это может быть и моторное ощущение, например гуляние в Александровском парке, дождь и солнце (третий разговор) — здесь соединены моторные ощущения с зрительными. Но чисто моторное тоже может быть иероглифом, например тяжесть в груди, «грызет»; игнавия тоже ощущалась физически.

«Мир» Введенского я ощущаю вполне экзистенциально, то есть чувствую, он близок мне, но всё же иероглиф последней строчки: на обоях человек, а на блюдечке четверг — не могу не только определить, но и сказать о нем что-либо. Может, здесь ничего и не надо сказать, это последний предел мысли; и это я чувствую.

Померанц не различает иррационального, то есть демонического, и арационального — звезды бессмыслицы.

Он релятивизирует абсурд, не понимая, что абсурд, как и Евангелие, — отрицание «мира сего». — Цитаты из Евангелия от Иоанна.

Евангелие на первый взгляд необычайно просто, его понимают все, даже логично, упорно логично; сама упорность его логична.

Но затем оказывается, что эта простота необычайно сложна, а видимая логичность — абсолютно алогична, абсурдна.

Индуистские религии дзен — как раз наоборот. С самого начала, с первой фразы, они красивы, сложны, алогичны:

«Если вы спрашиваете, вы делаете ошибку, а если не спрашиваете, то поступаете вопреки» (дзен). Именно так: вопреки чему — не сказано. Но дальше всё как-то рационализируется: педагогика, психотехника и разумная психотерапия, чего абсолютно нет в Евангелии. В Евангелии нет никакой техники. Психотехника, психотерапия создается уже потом церковью и монастырями под влиянием индусской психотехники, отчасти — эллинской: Исаак Сирианин, Фёдор Студит, Симеон, а должно быть, и раньше, уже с II, даже с середины I века.

Евангелие абсолютно беспредметно и атонально: «негде приклонить голову». И наибольший абсурд, звезда бессмыслицы, что это «негде» оказывается самым прочным, твердым и блаженным местом.

21 января. Померанц, мне кажется, слишком образован, прошел определенную школу, поэтому недостаточно чувствуется абсолютная субъективность. Нам повезло: мы — необразованные автодидакты. Помимо Георга и Алексеева, у нас, в сущности, и не было учителей. Даже Л. и я не прослушали ни одной лекции. Мы учились сами и друг у друга.

Когда у меня раз были Хармсы, Т. и [О. Н. Гильдебрандт-]Арб[енина], Т. сказала О. Н.: я ученица Я. С. Учитель не только учит, но и учится у ученика. Если у ученика небольшая индивидуальность, то есть личность, то ученик не много даст учителю, если большая — много. Микеланджело сказал, что в каждом куске мрамора заключена идея единственной возможной скульптуры. Скульптор находит ее в неслучайно случайном куске мрамора, находит то, что уже ищет, но всё же находит вне себя. Т. — наша энтелехия, мы нашли в ней, что искали. Мы создали Т. из того, что уже было заключено в ней, поэтому, создавая Т., создавались ею. В письмах, записках, ЭС стиль не Ш., Л. или мой, а собственный.

22 января. У Сократа, как известно, был демон, добрый демон-ангел, который его учил, от имени которого он говорил. У меня тоже есть демон. Но злой. Вернее, он добрый и злой. И еще вернее: он добрый, а я злой, поэтому его доброту воспринимаю как зло. Но в конце концов всё же подчиняюсь ему: он подчиняет меня против моей воли, и, когда