Человек с луны - Ада Артемьевна Чумаченко

Но крики приближались. Кто-то бежал — и, очевидно, бежал с берега.

Легкие ноги протопали по твердой площадке. В хижинах со всех сторон зашевелились люди.

Кто-то что-то спросил. Кто-то что-то крикнул на бегу. Завизжали дети. Залаяли собаки. И вот уже чья-то тень закрыла входное отверстие буамрамры.

— Маклай! Маклай! Проснись, Маклай! В море дым!

— Дым?

— Дым! Я был на берегу! Возле Кар-Кара прямо из воды выходит дым!

— Ты ошибся! Это просто люди Кар-Кара жгут унан. На воде не бывает дыма!

— Нет, это на воде! Я знаю, что это! Это твоя пирóга. Это тамо-русо!

Тамо-русо! Русские люди! Бледные щеки Маклая побледнели еще больше. Казалось, вся кровь хлынула к сердцу, в груди сразу стало тесно, в ушах зашумело.

— Не может быть!

— Посмотри сам, Маклай! Посмотри и скажи нам! Если это не тамо-русо, значит, это горит море!

— Не кричите! Я посмотрю сам!

Пальцы путались в шнурках башмаков. Пуговица не хотела попадать в петлю. Кожаный пояс прятал свои дырочки и не лез в пряжку. Стиснув зубы Маклай натягивал на себя платье, шнуровал кое-как башмаки, застегивал пояс. Наконец-то! Наконец-то можно бежать… Бежать со всех ног, не разбирая дороги, прыгая через камни, перескакивая через поваленные деревья, прямо на берег, прямо к морю. Взобравшись на высокий камень, Маклай остановился и перевел дух. Дым! Да, в море действительно был дым. Конечно, это пароход. Его еще не видно: он далеко; но дым — это пароходный дым, и он приближается сюда!

— Маклай, что это такое? Это тамо-русо?

— Это большая пирóга, Саул. Может быть, это и тамо-русо!

Маклай спрыгивает с камня и бежит по берегу к себе, к своей хижине на сваях.

Розовое от солнца море лежит почти неподвижно.

Еще прохладны под ногой камни и песок, остывшие за ночь. В крохотных заливчиках между скалами тихо булькает вода. На отмелях еще лежит лиловая тень — тень от нависших сверху камней, от свесившегося в пропасть дерева.

Но Маклай не смотрит сейчас ни на тени, ни на солнце. Он бежит, прихрамывая в своих стоптанных башмаках, бежит, не спуская глаз с белого, неподвижного облачка.

— Дым! Дым!

На корабль!

— Ульсон, проснитесь! В море корабль!

С грохотом летит какой-то ящик. Звякает опрокинутый стакан. Опухший от сна Ульсон в одном белье выскакивает навстречу Маклаю.

— Корабль? Вы говорите, корабль? Это за нами?

— Не знаю. Может быть, и нет! Но мы все равно должны его встретить!

— Корабль!

Ульсон хохочет. Ульсон поет. Ульсон вдруг переворачивается вниз головой и лихо обходит на руках всю маленькую площадку перед хижиной.

— Ульсон, нельзя терять времени. Мы должны поднять флаг, переодеться, взять письма и выехать в лодке навстречу судну.

— Навстречу судну! Судну!

Ульсон от радости не может говорить. Он делает еще один пируэт, хлопает босыми пятками, щелкает пальцами, шлепает Маклая со всего размаху по спине, показывает язык морю и деревьям и бежит одеваться.

Маклай поднимает флаг. Большое полотнище послушно скользит по веревке вверх. Легкий ветер разворачивает его. Оно бьется и пытается лететь, совсем как привязанная птица.

Маклай идет в комнату, чтобы переодеться. Перевернутый чемодан лежит пустой и смятый.

— А переодеваться-то и не во что, — смеется Маклай. — Как это я забыл, что у меня теперь нет даже запасной рубашки! Ну, не беда!

Он берет щетку и тщательно чистит ею башмаки. Голые пальцы недовольно шевелятся. Ну и башмаки!

Ульсон выходит из-за перегородки, сияющий и великолепный. На нем полосатый галстук, прощальный подарок жены, на рукавах — медные запонки; мягкая шляпа сдвинута чуть-чуть набок. От него даже, кажется, пахнет одеколоном.

— Укладывать вещи? — спрашивает он.

Маклай смотрит на него.

— Ваши — да! — говорит он, чуть-чуть помолчав.

— А ваши?

— А моих пока не надо.

— Вы хотите оставить все это папуасам?

— Я еще не знаю. Может быть, я еще останусь здесь и сам.

— Здесь? Еще?!

Ульсон снимает шляпу и в изнеможении обмахивается ею. Он ничего, он буквально ничего не понимает. Но Маклай не дает ему времени на размышленья.

— Идемте в лодку, — торопит он его. — Я сговорился с Саулом и Дягусли. Они отвезут нас к кораблю.

Ульсон в последний раз обходит хижину. Нет, он ничего не забыл. Портрет жены в оборках и с бантами уложен. Бритвенный прибор также. Мыльница с венком незабудок и надписью «Воспоминание о Мальме» тоже уже в чемодане.

— Я готов, — говорит он.

Лодка идет быстро и уверенно. Теперь уже видно и все судно. Виден русский флаг. Вдоль борта надпись знакомыми буквами: «Изумруд».

Маклай опускает бинокль. Корабль растет все больше и больше. На реях матросы машут своими бескозырками. Ленточки взлетают по ветру.

Папуасы в лодке перестают грести. Они испуганно смотрят друг на друга, на Маклая.

— Сколько людей, — говорят они. — Сколько тамо-русо! На этой пирóге людей больше, чем во всей Горенду. Мы не хотим плыть дальше, Маклай!

— Не бойтесь! Я же с вами!

— Нет, мы боимся, Маклай!

Матросы на реях громко кричат «ура». Гремят медные трубы духового оркестра.

Маклая узнали! Маклая приветствуют!

Папуасы дрожат всем телом и затыкают уши руками. Выроненные весла уносит течение.

— Что вы делаете?! — кричит Маклай.

Но папуасы не слушают его. Они взмахивают руками над головой и прыгают в море. Темные руки быстро рассекают воду. Они плывут к берегу. Их курчавые головы в перьях прыгают по волнам, как мячи.

С «Изумруда» бросают канат. Маклай и Ульсон с усилием подтягивают лодку к борту корабля.

Еще оглушительней гремят трубы. Еще громче раздается троекратное «ура». Десятки рук протягиваются к Маклаю и Ульсону, десятки рук помогают им подняться на борт.

И вот под ногами уже палуба. Блестят надраенные поручни. На стекле капитанской рубки мерно колышатся отсветы моря и солнца.

Кто-то жмет руку. Кто-то обнимает Маклая. Чья-то выбритая, еще по-утреннему пахнущая мылом щека прижимается к его лицу.

— Николай Николаевич! Голубчик! Наконец-то!

Разговор в кают-компании

— Простите, Николай Николаевич, но я чего-то не понимаю. Вы не хотите ехать с нами?

— Я думаю, что мне следует остаться здесь.

— Погодите, погодите! Давайте говорить толком. Сколько времени вы пробыли на острове?

— Пятнадцать месяцев.

— Пятнадцать месяцев! И этого вам еще мало?

— Мне хочется собрать побольше материалов и, кроме того…

— Ну, что же еще? Говорите, Николай Николаевич!

— …и, кроме того, папуасы очень привязались ко мне.

— Хорошенькое основание для смерти от лихорадки! Да на вас ведь лица нет, Николай Николаевич. Вы знаете, мы даже