Лесные ужасы - Дмитрий Чепиков

— Садитесь, расскажу, бестолку без знания стращать вас, не совсем уже дети, поймёте, надеюсь. Ну а не поймете, как это по телеку говорят — значит, естественный отбор, — начал он.

Мы, конечно, навострили уши и уселись рядом с дедом: я слева, Люська справа. Здесь, в тени под яблоней, дарящей нам год из года крупные плоды, было не слишком жарко, на углу дома то и дело срывался лёгкий сквозняк, и, если бы не обожжённые крапивой икры, мне было бы совсем комфортно.

Дед начал рассказывать:

— Я тогда после армии только пришёл, молодой, азартный. С матерью жил, папанька в войну пропал. В нашей деревеньке, а она и тогда была небольшой, в два десятка дворов, оставаться не хотел. Матери твердил, что в город уеду и буду оттуда ей помогать, чем смогу. Гулял я тогда с Манькой Трофимовой, как сейчас помню — девка была красоты неписанной, вот мы с ней обжимались по всем углам, да в лесу возле деревни, подальше от людских глаз. Вместе собирались в город уехать.

В лес уже тогда не ходили у нас. Старики, а в послевоенные годы у нас в Неськино их много было, говорили нам, что в лесу в годы первой революции, ещё до японской войны, мужики, подзуживаемые местным попом-расстригой, сумели прикончить лешего. Им, девятерым охотникам, по десять рублей золотом заплатили, неслыханные для крестьян деньги в ту пору.

Да, леший — это дух и в основном тела не имеет, да, он могуч, может повелевать зверьми и хитёр как бес. Но тот поп приезжий тоже странной особой был, от него урядник в уезде, как чёрт от ладана, шарахался. Поп этих девятерых по всему уезду собирал, еле нашёл охотников даже за такую немалую цену. Увещевал их тем, что всё устроил, в живое тело облёк лесного хозяина здешних мест, ослабил как мог, и делов-то — поднять тушку на вилы и рогатины. При этом добавлял, что огнестрел бесполезен. В общем, отправил он их в поход в лес, и в версте от Неськино отловили мужики лесного владыку.

Ослабить-то он ослабил, но из схватки только двое живыми вышли и вернулись к семьям глубокими стариками, еле признали их дома. Рассказали они, что убили лесного духа, похожего на медведя. Однако, как только леший упал бездыханным и рассыпался кучками насекомых и червей, как вдруг то место, в радиусе полутора десятков сажен, поблекло, потеряло цвета, а потом окрасилось в цвет ржавого железа. Те, что с краю были, успели схватиться и драпануть, но и их слегка задело. А те, что в центре кошмарного круга были, вмиг состарились, стянуло их словно мумий, и тут же истлели они в прах.

Дурные слухи быстро летят. Лес с тех пор никчемным стал, то рос как ненормальный в одну сторону, то высыхал и осыпался с другой. Кабаны, лоси и даже волки с лисами исчезли. Можно, конечно, было списать и на жару, и на другие ненастья, но в наш лес предпочитали без особой нужды не соваться. А если уж сунулись и увидели, что в каком-то месте деревья, кусты и трава рыжеть начали, отличаясь от остальной природы, то бежать надо оттуда немедленно и шагу на рыжьё не ступать, коли жизнь дорога. Ведь хуже того, что гиблое место было, — смертельная поляна перемещаться стала по лесу. Могла и нагнать.

— В общем, такие слухи ходили, — дед наконец затянулся самосадом, и глаза его заблестели. Он ненадолго замолк, явно вспоминая что-то из прошлого, потом сказал:

— А меня Манька уговорила в лес на рыжую поляну сходить. Поискать. Мы же с тобой комсомольцы, говорила. Не бывает никакой нечисти и гиблых мест, кроме природных, ну вроде болот там, вулканов, термальных озёр и зыбучих песков. У нас-то в лесу они откуда.

Дед снова ненадолго прервался, смахнул набегавшие слёзы в морщинистых уголках глаз, глубоко вздохнул и продолжил. Было видно, что каждая фраза даётся ему с большим трудом, что он переживает каждое сказанное слово.

— Нашли мы её почти сразу. Будто не мы её искали, а она нас. Только в чащу на сотню метров углубились, и деревья рыжеть начали. Манька вперёд пёрла как танк, а я, идя чуть позади, увидел, как лесная мышь вслед за ней шмыгнула, но вмиг скукожилась и иссохла. Забренчала у меня тревога в голове, схватил я девушку за руку и потянул назад, на зелёное.

Так вот, ребятки, тащил красивую молоденькую девчонку девятнадцати лет, а притянул к себе сморщенную седую старуху. Подхватил я на руки её, почти невесомую, чувствую, как слабею сам, да и понёсся обратно к деревне. Ворвался в дом к матушке, положил Маньку на кровать и помчался за фельдшером.

Только, когда я его привёл, несчастная Манька уже не дышала. Испустила дух. А себя я едва в зеркале признал, в отражении вместо молодого парня зрелым сорокалетним мужиком выглядел.

Фельдшер выдал, что-то вроде «сами виноваты», записал что-то себе в блокнот, велел тело не трогать до приезда милиции и ушёл, оставив нас с матерью в шоке и с трупом на кровати. Не знаю, чего он там в отчётах писал, но Маньку действительно забрали на следующий день на полуторке, а через пару часов после того — и меня на «воронке». Ну и впаяли три года за то, что не оказал помощь пострадавшей.

Ох я злой тогда был, ведь молодильные яблоки в кармане не ношу. А уж они точно есть, если такое вот бывает. Судью обматерил в сердцах, когда приговор оглашали — добавили к сроку полгода. Замолчал. Поумнел.

— В общем, не ходите, детвора, в наш лес. Не надо. И без него лесов вокруг полно, вон возле Дарьевки какие рощи дубовые, живые, красивые. На велосипедах вам полчаса ходу туда, — закончил дед свой монолог и уставился на нас, пытаясь понять, дошло ли до нас то, что он рассказывал.

— М-да, деда, не знаю, что и сказать, — выдал я, действительно пребывая в некотором замешательстве. Люська же только хохотнула, встала с лавки и засеменила в сторону своего дома.

— Смотри, внук, это не байка-пугайка, я двадцать лет жизни потерял, — поднялся и дед.

— Да понял я, понял. Не дурак, — ответил я ему вслед.

Сам же в то время думал, как я буду оправдывать перед подругой странности своего деда.