Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Волосы — тёмно-медные с проблесками золота и красного — падали на плечи волнами, растрепанные, дикие, словно он только что вышел из леса.

И лицо.

Боже.

Это ЛИЦО.

Резкие скулы. Точёная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Губы — полные, чувственные, жестокие — сейчас сжаты в тонкую линию. Нос с лёгкой горбинкой. И уши — заострённые, поднимающиеся над головой, видные даже сквозь волосы, с несколькими золотыми кольцами, протянутыми через хрящ.

Но главное — глаза.

Янтарные.

Цвета застывшей смолы с огнём внутри, как у хищника, пронзительные, беспощадные, полные такой ярости и голода, что дыхание застряло в горле.

Он смотрел на меня.

Только на меня.

Как будто в зале не было никого другого.

Как будто весь мир сузился до одной точки — до меня, стоящей посреди прохода в белом платье, с букетом роз в руках.

Сердце остановилось.

Просто замерло — на одном ударе, на одном вдохе, словно забыло, как биться.

А потом рванулось вперёд — бешено, неровно, так громко, что казалось, весь зал слышит этот стук.

Невидимая струна в груди ВСПЫХНУЛА — ослепительно, болезненно, натянувшись до предела и соединив нас — его и меня — невидимой, но абсолютно реальной нитью.

Я задохнулась.

Нет.

Это невозможно.

Это был сон.

Галлюцинация.

Он не может быть здесь.

Не может быть реальным.

Но за его спиной стояли ещё десять мужчин.

Высоких. Мускулистых. Почти таких же обнажённых — повязки на бёдрах, наручи на запястьях, кожаные ремни крест-накрест через грудь. В руках — луки, стрелы в колчанах за спинами, длинные изогнутые мечи на поясах.

У всех заострённые уши.

У всех глаза — золотые, зелёные, серебристые — нечеловеческие, светящиеся в полумраке церкви, отражающие свет витражей.

Фейри.

Слово эхом прокатилось по залу — шёпотом, испуганно:

— Что это...

— Кто они...

— Боже мой...

— Это... это не люди...

Один из гостей — пожилой мужчина в первом ряду — медленно сполз со скамьи, потеряв сознание. Его жена вскрикнула, пытаясь поймать, но сама замерла, уставившись на короля с открытым ртом, не в силах пошевелиться.

Мать Эндрю — элегантная женщина в широкополой шляпке с вуалью и жемчужным колье — издала протяжный стон, лицо побледнело до цвета воска, рука метнулась к шее, сжимая жемчуга так сильно, что нить лопнула, и бусины посыпались на пол, звонко стуча по камню.

Сара рядом со мной выдохнула:

— Какого хрена...

Клара и Эмма стояли как вкопанные, с букетами в руках и глазами размером с блюдца, губы приоткрыты, не в силах оторвать взгляд от почти обнажённых тел фейри.

А он...

Он сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Медленно и неумолимо.

Как хищник, идущий к добыче — уверенно, не спеша, зная, что жертва никуда не денется.

Босые ноги бесшумно ступали по камню. Мускулы под кожей перекатывались плавно — от бёдер к животу, от живота к груди. Руны пульсировали ярче с каждым шагом — золотом, алым, медью.

Накидка развевалась за спиной — тяжёлая ткань скользила, открывая то одно плечо, то другое, и блики света ловились на шрамах, превращая их в серебристые линии.

Гости шарахались в стороны — кто-то вжимался в скамьи, кто-то вскакивал, пытаясь отступить подальше, женщины прижимали руки к губам, мужчины замирали с застывшими лицами.

Но никто не бежал.

Никто не кричал.

Просто смотрели — завороженно, испуганно, не в силах оторвать взгляд от идущего короля.

Он дошёл до середины прохода и остановился.

В пяти метрах от меня.

Взгляд впился в мой — пронзительный, беспощадный, полный такой ярости, такого голода, такой ЖАЖДЫ, что колени подкосились.

Я сделала шаг назад — инстинктивно, не контролируя движение.

Букет дрогнул в руках.

А он...

Он улыбнулся.

Медленно.

Хищно.

Улыбка не коснулась глаз — только губы изогнулись, обнажая белые зубы.

И тогда он заговорил.

Голос был низким — вибрирующим, гулким, гортанным, заполняющим весь зал, отражающимся от каменных стен и высокого потолка, словно сама церковь резонировала с каждым его словом:

— Что ты сделала со мной, ведьма?

Тишина.

Абсолютная.

Оглушающая.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах ответить, не в силах даже ДЫШАТЬ.

Губы раскрылись, но звука не вышло.

Горло сжалось.

Сердце билось так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, пожирающе, задерживаясь на лице, на обнажённых плечах, на корсете, сжимающем грудь, на юбке, струящейся к полу, на букете в дрожащих руках.

Что-то мелькнуло в янтарных глазах — ярость, такая яростная и всепоглощающая, что воздух вокруг него, казалось, задрожал.

— Ты собралась выйти замуж. — Каждое слово резало как бритва, капало ядом. — За смертного.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние, и жар от его тела накрыл меня волной — обжигающий, почти невыносимый.

Руны на его коже вспыхнули ярче — золотом и алым, пульсируя быстрее, словно в такт его гневу.

— Пока твоя метка выжжена на моём теле.

Что?

Я моргнула, не понимая.

Метку?

Какую метку?

Я не...

Его рука поднялась — медленно, властно — и пальцы схватили край кожаной повязки на бёдрах. Одним резким, решительным рывком он разорвал ткань, и она с тихим треском упала на каменный пол.

Мать Эндрю издала пронзительный вопль и рухнула в обморок прямо на скамью, шляпка съехала набок, вуаль запутались в волосах.

Несколько женщин в первых рядах ахнули — громко, синхронно — прикрывая рты перчатками, но глаза... глаза были широко распахнуты, прикованы к обнажённому телу короля.

Сара рядом выдохнула:

— О. Боже. Мой.

Клара шагнула назад — инстинктивно, прижимая букет к груди, но глаза... глаза были прикованы к метке, не в силах оторваться.

— Это... это магия, — выдохнула она хрипло. — Живая магия на его коже...

— Мейв, — прошипела Сара, хватая меня за локоть. — Что происходит? Кто это? ОТКУДА он знает твоё имя?

Одна из гостий — молодая женщина в третьем ряду — медленно поднялась со скамьи, как загипнотизированная, делая шаг в проход.

Её муж дёрнул её за юбку:

— Дженнифер, сядь!

— Отпусти, — прошипела она, не отрывая взгляда. — Мне, надо, увидеть.

Пожилая леди в заднем ряду достала бинокль — театральный, перламутровый — и поднесла к глазам, наклоняясь вперёд:

— О господи... Марджори, ты это видишь?

— Вижу, Элеонора, вижу! — прошипела вторая, тоже доставая бинокль.

А священник — отец О'Брайен — застыл за кафедрой с Библией в руках,