От Александровского централа до исправительных учреждений. История тюремной системы России - Александр Викторович Наумов

На какой-то момент смолкнув, он вдруг всплеснул руками:

— А скажите, это вы специально подстроили: немецкий журналист берет интервью у немецкого шпиона. Ха-ха, это очень забавно!

Прощаясь, Уве обещал выслать номер журнала, в котором будет напечатана статья о колонии.

Спустя месяц в моем кабинете раздался телефонный звонок, напомнивший о той «экскурсии» по зоне.

— Алло? Это Александр Викторович? Вас беспокоит корреспондент швейцарской газеты «Вельтвохе» Штефан Хилле. Я и мой фотограф Александра Штарк хотели бы посетить исправительную колонию номер три.

— Для этого нужно разрешение нашего главка.

— Такое разрешение есть. Я обращался в Москве в ГУИН, и мне подтвердили, что я могу посетить вашу колонию.

Обычно представитель главка заранее звонит мне, сообщая о грядущих визитах иностранных журналистов. Свои слова он подтверждает бумагой, которую отправляет факсом. Там четко и ясно указывается, кто и зачем обращался в главк, тут же резолюция начальства на обращение, и если вопрос решен положительно, то оговаривается срок предстоящего посещения.

Однако в последнее время никакой бумаги из Москвы не поступало. Хотя могло оказаться и так, что она затерялась где-нибудь в недрах служебных кабинетов. На всякий случай я поинтересовался у телефонного собеседника:

— Вы когда хотите прилететь в Иркутск?

— Мы уже прилетели.

Возникла пауза — с моей, конечно, стороны. Сразу двое иностранных журналистов, свалившихся как снег на голову, желающих побывать в колонии строгого режима для бывших госслужащих, отбывающих наказание за крупные взятки, шпионаж, заказные убийства — это для Главного управления исполнения наказаний в далеком Иркутске является чрезвычайным происшествием. Надо было что-то предпринимать, и я взял инициативу в свои руки.

— Хорошо, приезжайте к нам, в Управление, — назвав адрес, я поинтересовался. — А почему у вас интерес именно к третьей колонии?

— Я сейчас объясню. Недавно в Москве я разговаривал с коллегой-журналистом из журнала «Шпигель» Уве Клуссманном — вы его тоже знаете — так он очень интересно рассказывал про вашу колонию. На Западе таких колоний — для бывших госслужащих — нет. Поэтому я хочу написать об этом для своей газеты.

— Хорошо, приезжайте.

Тем временем начинаю выяснять судьбу пропавшей бумаги. Звоню в Москву, в центр общественных связей ГУИН. Выясняется, что действительно, еще в прошлый четверг они направили в Иркутск факсом бумагу-разрешение.

— А на чье имя? — интересуюсь.

— На имя начальника вашего Управления, генерала Гроника.

Немного поразмыслив, предлагаю:

— А вы могли бы ее продублировать? На мое имя.

Через десять минут с узла связи мне приносят листок бумаги с коротким текстом: «Начальнику пресс-службы Наумову Александру Викторовичу. Руководство главка не возражает против оказания содействия в установленном законом порядке корреспонденту швейцарской газеты… Москва. Б. Бронная, 23. Заместитель начальника ГУИН Минюста России…»

…По колонии нас сопровождает Александр Иванович Ильин. Маршрут прежний: молельная комната, помещение отряда, школа, клуб. После «экскурсии» — интервью с осужденными.

Крепкого телосложения интервьюируемый отвечает на вопросы односложными фразами.

— Я работал прокурором, отдал надзорной службе двадцать три года своей жизни.

— А за что попали в зону?

— За взятку.

— Сколько взяли?

— Взял десять лет строгого режима.

Перестав делать записи в своем блокноте, Штефан растерянно смотрит на собеседника:

— Я не понял, э-э… простите, сколько вы взяли?

— Деньги мне подсунули — сделали так, будто я хотел их взять. Потом пригласили «свидетелей», которые указали на меня, дескать, я взял. А потом меня осудили по нашим несовершенным законам. Поверили свидетельским показаниям, хотя сама система доказательств не выдерживала никакой критики. Ну представьте себе, что не было ни видео, ни фотоматериалов.

— А кто вам подсунул деньги?

— Как — кто? ФСБ! Я стал жертвой их интриг.

— Зачем они это сделали?

— Рассказывать подробности долго. Скажу только, что до своей провокации они пытались оказывать на меня давление.

— Это правда?

— Конечно, правда. И за полгода до предъявления мне обвинения я уже знал, на сколько лет меня посадят. Так меня запугивали.

— Понятно, — обронил интервьюирующий. — Спасибо за ответы.

— Можно идти?

Штефан посмотрел на Ильина.

— Можно, можно, — махнул рукой Александр Иванович. — И скажи там, чтобы следующий сюда заходил.

Следующим оказался бывший заместитель прокурора войсковой части.

— Приговорили меня к восьми годам лишения свободы. Но вину за собой не чувствую, потому что мою вину доказали с точки зрения формальной, но не истинной. Суть моего действа, повлекшего такое наказание, следующая. У меня был друг… друг детства, он — директор строительной фирмы. Попросил меня оказать посредничество в поиске подрядчиков на строительство. Я нашел заказчиков, за что мне, как посреднику, полагалось десять процентов от суммы, на которую составлялся договор. Но меня вдруг обвинили в вымогательстве.

— А вы куда-нибудь жаловались? В высшие судебные инстанции.

— Нет, не жаловался никуда, и не собираюсь жаловаться. Просто я знаю, что это бесполезно. Я очень хорошо знаю, как работает эта система. Сам работал в ней. И если тот или иной человек уже попал под… наверное, правильнее будет сказать — под жернова правосудия, то у него нет никаких шансов реабилитироваться. Представляете, в какой ситуации я сейчас оказался? Двадцать лет я сам садил людей. А теперь оказался в шкуре тех, кого своей рукой отправлял за решетку. И вот что хочу сказать по этому поводу… У нас, в нашей стране, не отработан судебный механизм. Ведь что такое лишение свободы? Это лишение свободы тех, кто опасен для общества, кто закоренелый преступник. А если человек уже прочувствовал свою вину? Если он раскаялся еще тогда, когда велось следствие, и он находился в СИЗО. Вот по моему делу следствие шло четыре года. Это не месяц, не два, а целых четыре года! А вы знаете, что происходит в российских СИЗО!? Какая там обстановка, атмосфера, какие там, гм… ну, что ли, неуставные отношения между задержанными. Это самый настоящий адов круг — русские СИЗО! И многие из тех, кто проходит этот круг, уже впоследствии не встанут на путь преступления, зарекаются спорить с законом. А их — в зону! Зачем, почему? Они уже не представляют такой угрозы для общества… Или взять такой пример: как проходят у нас суды. Меня сначала оправдали — на первом суде, где мой друг подтвердил, что я — посредник. Его слова были записаны на видеопленку. А потом он вдруг резко изменил показания. Началось новое расследование, состоялся новый суд. Меня обвинили в вымогательстве. Я говорю судье: дескать, есть видеопленка, покажите ее. А судья отвечает: «Не хочу». Как? Почему? Потому! Не хочет, и все тут. Куда тут жаловаться? Я вам так скажу: