Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова

Вода всё ещё стекает с нас, капли падают на пол, оставляя за нами след, как после преступления, которое мы вот-вот совершим.

Он проходит в мою комнату, даже не глядя на дверь, и швыряет меня на кровать так, что матрас пружинит подо мной.

Я успеваю вдохнуть, но он уже отходит к двери, медленно, с тем самым взглядом, от которого у меня подкашиваются ноги, даже когда я лежу.

Щелчок замка.

Глухой, окончательный.

И я понимаю, что в этот момент всё, что было до, уже не имеет значения.

Он оборачивается — капли с его плеч и груди падают на пол, волосы тёмными прядями липнут к вискам.

Ни одного слова. Только тишина, в которой слышно, как у меня бешено колотится сердце.

Он подходит ко мне медленно, так, будто растягивает моё ожидание намеренно, и с каждой его каплей на полу у меня сжимается живот.

Колени сами разъезжаются, когда он встаёт у края кровати. Его ладони ложатся мне на щиколотки, тёплые и тяжёлые, и он тянет меня к себе, пока я не оказываюсь прямо под ним.

Его член… божечки его член… Он большой. Настолько, что внутри всё сжимается — от желания и страха одновременно. Это не то, к чему можно быть готовой. Не то, что можно забыть.

Он ловит мой взгляд, будто чувствует, куда я смотрю. И усмехается — не нагло, а хищно. Без намёка на стеснение.

— Смотри, Ева, — шепчет. — Ты сама этого хотела.

Он берёт себя в руку, медленно проводит ладонью от основания до головки, будто дразнит не только меня — но и себя. Я кусаю губу, дыхание сбивается.

— Плохо себе представляешь, во что вляпалась, — добавляет он. — Я держал себя слишком долго. И не собираюсь быть нежным.

Я не отрываю глаз. Проклятая дрожь прокатывается по позвоночнику, и я понимаю — назад пути нет. И, чёрт возьми, я этого не хочу.

Он наклоняется. Проводит рукой по моему бедру — от колена вверх, выше, между ног. Его пальцы — грубые, уверенные — раздвигают меня так, будто я его собственность. Изучает. Чувствует.

— Чёрт, — выдыхает. — Ты уже готова. Горячая. Вся — для меня.

Я подаюсь вперёд. Хватаю его за плечи. Вцепляюсь ногтями в кожу.

Он рычит. В прямом смысле. Не громко, но это нечто первобытное.

Он нависает надо мной, прижимая запястья к подушке, дыхание тяжёлое, грудь ходит ходуном.

— Расставь ноги, — выдыхает. — Полностью.

Я слушаюсь. Он скользит внутрь — глубоко, до конца.

Всё сжимается. Взрывается. Я выдыхаю его имя — хрипло, неосознанно, будто молитву.

Он замирает на секунду, вцепляется в простыню у моей головы и шепчет:

— Блядь, какая же ты узкая.

Я захлёбываюсь воздухом, пальцы вцепляются в его спину, ногти оставляют красные полосы. Всё внутри будто плавится, как будто я больше не управляю телом, не понимаю, где кончаюсь я — и начинается он.

— Ты вся… — его голос низкий, сорванный, — будто создана для этого.

Он двигается. Ритм медленный, мучительный. Я не выдерживаю и выгибаюсь под ним.

— Вадим… — хриплю.

Он ловит мой взгляд, прижимает лоб к моему, дышит со мной в унисон.

— Посмотри на меня, — приказывает. — Не отворачивайся.

Я срываюсь на стон, не в силах держать внутри то, что поднимается волной — горячей, необратимой. Он всё глубже, всё быстрее, и каждый толчок будто стирает границы между болью и наслаждением. Между телом и разумом. Между «можно» и «уже слишком поздно».

— Ева, — выдыхает он, как предупреждение, как молитву.

Я хватаюсь за него — за плечи, за волосы, за реальность, которую теряю в этом бешеном ритме. Он двигается, не сводя с меня взгляда, будто пишет на моей коже что-то, что уже не сотрётся.

— Чёрт… — он шепчет, глухо. — Ты…

Он не договаривает. Только сжимает сильнее, двигается быстрее. И я понимаю — он тоже на пределе.

Моя спина выгибается. Внутри всё сжимается, натягивается до грани, и…

— Вадим, — шепчу. — Я… не могу…

— Можешь. — Он почти рычит. — Со мной можешь всё.

И в следующую секунду я теряю себя.

Оргазм взрывается изнутри, будто ломает каждую клетку. Я стону, срываясь в крик, не стесняясь, не думая, просто отдаваясь ощущению. Вадим ловит меня, держит крепче, прижимает, будто не отпустит даже тогда, когда всё закончится.

Он приходит в следующее мгновение. Резко. С глухим выдохом у самого уха. Тело его напрягается, и я чувствую, как волна прокатывается сквозь него.

Мы остаёмся сплетёнными. Горячими. Без остатка.

В его дыхании — тяжесть, в моей груди — тишина после шторма.

Я лежу, ещё чувствуя, как сердце бьётся в висках, как кожа пульсирует там, где его руки держали меня так, будто я — единственное, что он собирался удержать в этой жизни. Воздуха мало, мысли спутаны.

— Боже… — выдыхаю, и голос предательски дрожит. — Что мы сделали?

Мой взгляд цепляется за его лицо, такое близкое, слишком близкое. — Если отец узнает… он нас убьёт.

И тут меня накрывает другая мысль — холодная, как лёд. — Камеры. Они же видели, что я пошла в твою комнату.

Вадим даже не моргнул. Только чуть прищурился, и в глазах блеснул тот опасный огонь, от которого у меня внутри снова становится жарко.

— Не беспокойся за камеры, Лазарева. — Его голос низкий, уверенный, будто вопрос уже решён. — А вот за то, что было между нами…

Он наклоняется ближе, так, что я чувствую тепло его дыхания у губ.

— Решает одно. Теперь ты — моя.

Его слова падают на меня, как цепь.

Теперь ты моя.

Я смотрю на него, и внутри всё рвётся на части. Часть меня хочет ударить его, крикнуть, что он не имеет права так говорить. Другая — готова согнуться под этим весом, потому что от него невозможно уйти.

— Ты думаешь, можешь просто… сказать это, и всё? — мой голос звучит тише, чем я хочу. Слишком тише.

— Я не думаю, — он отвечает слишком спокойно. — Я знаю.

Его взгляд цепляется за моё лицо, скользит ниже, туда, где на коже ещё горят следы его рук. Я машинально подтягиваю простыню, как будто это может вернуть контроль, который я давно потеряла.

— Если отец узнает… — начинаю я, но он перебивает:

— Он не узнает. Не потому что ты спрячешься. А потому что я этого не допущу.

Я не знаю, почему эти слова звучат не как защита, а как приговор.

Он встаёт с кровати, двигаясь спокойно, словно у нас впереди вечность. И всё же в каждом его движении —